Готрим

Здесь не видно ни восхода, ни заката, здесь только мрак и затхлость и незримая, но неумолимо приближающаяся погибель… Здесь он не видел ни яркого солнца, ни бледных чарующих лун, однако ему казалось, что с момента рокового обвала прошло уже несколько дней. Его факел давно погас и он сидел в давящей темноте, поглощенный мрачными мыслями, или бродил по кругу, перебирая пальцами, вырезанные на стенах руны. Ему хотелось есть и пить, ему очень хотелось вернуться в свой уютный домик на холме, где камин и книги и сладкая наливка с зернами из еловых шишек… Но все же этот голод был еще не настолько страшен… не настолько страшен как тот, который придет… И в таких условиях, когда отсутствует вообще всякая пища, он настанет намного раньше… Будет жжение в груди и разум наполнится страшными мыслями… Конечно, он будет держаться… Долго… Он научился держаться долго за века… Но что с того, когда продолжительность не имеет значения… Он не может выйти отсюда… Он никак не сможет освободиться… Это не та комната с деревянной дверью и ненадежными окнами, в которой он себя когда-то закрыл. Из этой комнаты он не может выйти… И не смотря на свой многовековой опыт, он не сможет удерживать свою личность бесконечно, в конце концов она поблекнет, размажется, уступив место натуре зверя… Он сотрет свои когти о камень в бездумном стремлении выбраться и утолить жажду. Он будет биться о стены в безнадежном бешенстве. «И снова, — подумал Готрим, — эта мрачная волна захлеснет и лишит меня ясности… В конце концов сознание все равно отступит… Этого демона нельзя победить»… Он будет грызть старые кости героя… «О… Безумие и трагическая нелепость»… Героя… Такого же чудовища как и он сам… «Болезненное, мучительное смятение»… А все таки героя… И умрет здесь… Его останки будут тоже лежать в этом склепе… Но прежде… Прежде пройдут года… Целые года неистовства и угасания…

«Это маленькое подобие самой жизни… — подумал Готрим, присев на край саркофага и склонив голову в кромешной темноте. — Возможно, не моей жизни, но тех жизней, которые я отбирал… Ведь в конце концов даже весь мир в чем-то подобен этому склепу. Конечно, он большой… Огромный… Но все равно ограниченный… И враждебный… И существо, в нем заточенное, в этой огромной ловушке, безнадежно страдает от ее разрушительных влияний всю свою жизнь, зная, что рано или поздно оно и вовсе от них погибнет… Но я… Я мог бы жить вечно… Я — противоестественное чудовище, в судьбе которого сплелись благословение и проклятие… Я мог бы жить вечно, но здесь, в этой мрачной каменной клетке, я низведен до состояния бедного ограниченного существа, подобного тем, плоть которых я вкушал веками»…

Его собственная жизнь была далеко не столь коротка, как жизнь смертных, не тронутых роковой дланью проклятия, но все же мир был ловушкой и для него… Пребывая в ней, он сеял страдания и страдал сам, безвольно подчиняясь своим темным инстинктам. Его руки, его когти были в крови виновных и невинных, в крови убийц, грабителей, дезертиров, путешественников, торговцев, охотников, горожан и крестьян, мужчин и женщин, взрослых и даже маленьких детей… Готрим поморщился, вспоминая об этом… Их теплая солоноватая кровь для него была сладкой. Их свежая плоть наполняла его кощунственным блаженством. Он пожирал их с наслаждением, с ликованием, но, прежде всего, он сам был пожираем своим внутренним демоном. Он поглощал их плоть, а проклятие безжалостно поглощало его душу… Он был чудовищем — он знал это всегда. Но сейчас это осознание стало подобно острию ножа, нацеленного в сердце. Сейчас он осознавал это с предельной ясностью. Всю его жизнь в нем болезненной занозой торчало то, что было противно его натуре. Он признавался себе в том, что устал… За века он устал быть ареной борьбы… Без конца в нем тянулось это противостояние, вязкое и непрекращающееся… Когда проклятие впервые проявилось, это было неожиданно и ужасно, со временем он сжился с ним и приспособился, поддался, смирился, позволил демону усыпить свою человечность, теперь же, в свете столь неутешительной перспективы, болезненный конфликт заострился и обнажился… Его жизнь, его долгий, растянутый на века, путь, помеченный преступлениями, безумием и угрызениями беспокойно спящей совести, его странное существование сейчас казалось ему просто печальным и бессмысленным…

«Но и в моей гибели будет не больше смысла, — подумал Готрим. — Да, это бессмысленная и нелепая ситуация… Это будет бессмысленная и нелепая смерть… Смерть того, кто, будучи достаточно осторожным, мог бы жить вечно… Но все же этот случай несет в себе нечто… Нечто роковое… Я всю свою жизнь приближался к черте, но не переступал через нее, я не мог сделать выбор, этот выбор был мне не по силам, я топтался у этой грани, не решаясь шагнуть… Теперь же судьба толкнула меня в спину»…