Хена

А вечера у меня проводил. За шахматами. Впрочем, я партии всегда безбожно сливал и внуку, которому было на тот момент лет пять, так что я старался боше, чем делать ходы, разговаривать. О том, о сем. Знаете, психологи бывают очень навязчивы и откровенны, но это именно то, что нужно, чтобы разговорить воспитанного человека. А в Хене чувствуется воспитание, можете мне поверить. Где он его приобрел — на паркетах ли Версаля или в холодных льдах северных земель — мне не известно, но это именно то, что в нем живет под этой его маской.

Это вообще, знаете, характерная черта для старых Иных. Стоит им на чем-то сосредоточиться, и их черты теряют подвижность. Хена, в частности, становится похож на глиняного, некрасивого истукана. Страшного. Обожженного временем, будто огнем, оплавленного, неподвижного и равнодушного. Равнодушный. Это, пожалуй, именно то, что его характеризует.

Он тонкий — Хена. Древний, истончившийся. Сильный, свирепый, но есть в нем эта тонкость. И… надломленность. Когда я проник в его сны, я видел это: этот страх потерять, страх быть ненужным, перестать быть интересным. Он любит, Хена. Черт возьми, эта любовь прожила больше, чем я живу! Такого просто не бывает.

Но я видел в его голове, как он становится на колени, как он целует руки, как он просит-просит-просит, умоляет. А тот, другой, исчезает, испаряется, уходит.

И вот именно тогда, увидев эти сны, я понял, что его привлекло у нас, в Мурманске. Возможность жить так, как жил до этого. Но без Него.

Черт его знает, что был там за экземпляр такой, вокруг которого построен оказался мир Хены. И я даже боюсь представить, что творил тот Иной с Хеной, чтобы сделать так. Пытал? Зачаровывал? Я бы такую власть над собой добровольно никому не вручил. Может, я слишком человек для этого?

Справиться с Хеной было сложно. Год на это убил, но показал ему, куда двигаться. Черт его знает, что он там для себя придумал, но излечиваться от этой болезненной одержимости начал.

Спрятал в тени, укутал в память — с древними вообще сложно работать — но справился. Я, в смысле, справился, каждую ночь, как на работу, в сознание Хены ходил. Мои шпионы поседели все от нервов, дожидаясь, когда он ляжет спать, чтобы отзвониться мне.

Хена мне уже ближе детей родных стал, столько я с его сознанием возился. И, когда он уезжать собрался (слава яйцам, он вычистил все могильники!), я не удержался, затянул все его сознание сетями, чтобы, в случае чего, прийти на помощь. Расстояние-то мне не помеха.

А он, кажется, понял все. Насколько сразу — фиг его знает, но что понял — ручаюсь. Окинул меня так взглядом тем, от которого передергивает всего и улыбнулся уголком губ.

— Вы, — говорит, — кудесник. Ваше бы комплексное воздействие изучить, как следует.

А я отшутился.

— Да вы ко мне учеником приезжайте, я вам все покажу, — говорю. А у самого вдоль позвоночника змея страха ползет.

— Опасный вы человек Викентий Валериевич, — сказал и порталом мне по носу хлопнул.

А я что? А я ничего. Ну не рассказывать же всем и каждому, что мне в голову залезть любому — что обычному человеку на лицо собеседника посмотреть. В детстве я на спор себе подчинил весь дозор Екатеринбургский. Светлый, конечно же. Хорошо, что никто так и не узнал, что это был я.

А Иного того я потом нашел. Точнее он меня — сидел себе в кофейне, чаек прихлебывал и на меня смотрел. И волосы его — красные, как кровь — в косичку заплетены были. Оч-чень забавный экземпляр.