Хена

Потому что я уже три сотни лет именно этим и занимаюсь. Лечу фобии, страхи и ПТСР. Просто, как в газете, в разделе общее: «Лечу фобии, страхи и безответную любовь по фотографии».

По образованию я психиатр. И по первому, и по второму… и по третьему. По посвящению Темный. Ну было во мне всегда что-то… злое. Падающего толкни и все такое. А по призванию я лекарь душ. Лекарь ду-у-уш. Шуршание и балаганный вой слышится в этом слове, но что поделать, я и сам немного сумасшедший.

К нам часто присылают таких, как Хена. Тихий, ушедший в себя, неконтактный. Их надо растормошить, лишить привычной брони, заставить выйти из тени, а потом… снова вернуть туда, но уже в другом, пересобранном состоянии. Чтобы смогли и дальше быть Инквизиторами. Или списать по профнепригодности. К нам, например, направили несколько лет назад московского дикого светлячка Максима. Кое-что мне удалось поправить, но душа его была покорежена сильно.

По первости я так и думал про Хену. Что он весь из себя пострадавший. Но чем дольше я за ним наблюдал, тем больше мне виделось, что не он, а я здесь — объект для исследования.

Думаете, я не знаю, как меня называют? Доктор Псих, вот так-то. Не любят меня те, кто лично со мной незнаком. Но почему-то, несмотря на отношение, бегут со всякими происшествиями тоже ко мне. И я вытаскиваю их. Юных девочек, свихнувшихся от осознания своей силы. Молодых изнасилованных оборотней. Маленьких детей, которые отторгают Сумрак, а он им жестоко мстит за это. Древних, свихнувшихся от груза лет, тварей, и не важно, каков их цвет — все они твари.

Хену… Хену я не видел не то, чтобы возможности, но и смысла вытягивать из пучины его тихого безумия. Он был хорош. Я наслаждался им, сиянием его темного, запутанного разума. Очень странный подход для психиатра — скажет любой. Но я не просто психиатр. Я психиатр, специализирующийся по Иным. По этим вывертам в логике эволюции.

И вот Хена — прикомандированный специалист с непрописанными обязанностями. Это означало, что он из высших чинов организации. Сидит где-то сверху и принимает решения. Бегает среди летящих заклятий, убивает и с периодичностью, заставляющей вздрагивать любого разумного человека, рискует жизнью. Наверняка, ему столько лет, что я не смогу представить эту череду бесконечных дней, лет, десятилетий…

И вот сидит он, такой древний, всемогущий передо мной. А я — скромный первый уровень. И лет мне — триста сорок семь. Я даже еще не бросил безнадежную затею праздновать день рождения каждый год! А этого мастадонта за что-то Страшим прозвали — в сопроводительных документах приятель из московского бюро записку черканул.

Ну что, сидим мы. И сидим. Я документы листаю, он кабинетик мой разглядывает. Внима-а-ательно так, с толком, каждую деталь оценивает по каким-то своим критериям. И вижу я, что не произвожу я на него впечатления. Не произвожу.

— А что за дело вас, Хена, привело в мурманский отдел? — спрашиваю, подняв взгляд от бумаг.

Он так перегибается через столик журнальный, что между нами стоит, и тыкает пальцем в строку: «укрепление сотрудничества между Европейским и Российским отделениями всемирного бюро…». Я киваю понятливо. А что мне остается делать?

— Я хочу попытаться понять, как вам удается лечить других от душевного неравновесия, — говорит. И вроде правильно говорит, четко, по-русски, но чувствуется, что язык неродной и нелюбимый.

Сказал и на меня уставился. А я пожал плечами. Что мне тут рассказывать ему? Мои специалисты по всем отделениям бюро нарасхват, приезжайте сами, обучу.

— Это комплексное воздействие.

Он только хмыкнул. И ушел. Обустраиваться в служебную квартиру.

А я остался сидеть и по третьему разу вчитываться в бумаги и выискивать по архивам. А потом я решил, что он сотрудника присматривает на старое место — в головном бюро недавно один из Инквизиторов пошел в разнос, прикрывая свои бесконтрольные убийства статусом Инквизитора.

Хена-Хена-Хена. Тихий, проницательный. Большая умница этот Хена. Мудрый, ироничный, старый. Я долго думал, что же держит его в Инквизиции — он же древний, как палеолит! А он просто, как в курятнике, приглядывается. Приглядывается, ищет, вынюхивает. А потом — цоп! — и нет Иного. Только перья полетели… А меня мороз по шкуре каждый раз продирал. Потому что взгляд его хищный, ищущий, внимательный, очень уж часто останавливался на мне.

Все же я за него взялся. Мой страх не укрощал мой интерес, так что я продолжал искать его взгляд своим, заглядывать в его разум, разговаривать с ним. Попутно мы свалили на него контроль над могильниками — в Мурманске очень много могильников, здесь очень многих Иных предали странным и страшным смертям. Запертые, эти силы бродят в могильниках, как пиво в бочках. И Хена мотался по пригороду на колесах, чтобы отслеживать их состояние.