Нет такого журналиста, который бы не мечтал хоть раз в жизни написать роман или повесть… Поэтому не было ничего из ряда вон выходящего в том, что Евгений Карычев принёс мне однажды довольно объёмистую рукопись и смущённо попросил прочесть её, а если подойдёт — продвинуть в печать.
274 мин, 58 сек 13948
Вазочка с вареньем, свежие шанежки, миска с мочёными яблоками посреди стола — всё говорило о том, что в доме ждут гостью. Но дочери не было.
— А Наташка где? Самолёт-то московский давно пришёл. Я видел, физкультурники с аэропорта ворочались с музыкой.
Савелий отложил в сторону газету, которую читал:
— Музыке-то играть нечего, отец. Оплошали там, говорят, наши, — Быть того не должно! Москва, конечно, город центральный, однако против наших на лыжах сроду не выстоит. Не свычны они.
— Да будет тебе, старый! — вмешалась мать. — Выстоят, не выстоят! Вот приедет Наташенька, тогда и узнаешь, как они там управились, в Москве. Как раз к свежим шанежкам поспеет.
Савелий, принимаясь снова за газету, иронически усмехнулся:
— Только она к твоим шанежкам и спешит. Нашла чем утешить. Там им, верно, банкеты в Москве задавали, «Метрополь», «Националы», соус метрдотель, как нам, когда на слёт ездили. А ты — шанежки!
Кто-то сбил снег у крыльца и постучался в дверь. Мать кинулась к порогу:
— Наташенька! Ну вот, хорошо, слава тебе господи!
Но в дверях показался молодой парень в чёрной ушанке и форменной шинели, которая, видно, досталась ему после ремесленного училища и сейчас была уже порядком тесна.
— Добрый вечер, Никита Евграфович! И Антонине Капитоновне уважение моё! Здоров, Савелий!
— Заходите, заходите, — пригласила мать, подвигая гостю табурет, — С чем пожаловал? — поинтересовался Скуратов, оглядывая вошедшего.
— Я к Наташе вашей, дядя Никита, из редакции я.
— Погодь, паря, — остановил его Никита Евграфович. — Это каким же таким манером, однако, из редакции? Ты же на руднике у меня в ремесленном учился, на багермейстера пойти мне обещался.
Паренёк смущённо комкал шапку. Он весь зарделся — от шеи до подстриженных по-спортивному висков, над которыми смешно торчал в разные стороны боксёрский хохолок.
— Да я на руднике и работаю, Никита Евграфович. Только я в литературный кружок записался, стал собственным корреспондентом в редакции, в «Зимогорском рабочем». Вот, пожалуйста, удостоверение.
Он встал с табуретки, пододвинутой к нему Савелием, порылся в кармане, вытащил небольшую картонную книжечку, а потом, ещё более смущаясь, вытянул из нагрудного внутреннего кармана вчетверо сложенную газету.
— А вот в газете заметка моя, можете посмотреть.
Скуратов взял газету, расправил её твёрдыми, негнущимися пальцами, отставил подальше от глаз, на всю длину руки, слегка избычился, читая:
— «Дорогу молодым!» Фельетон До-Ре-Ми. Так то, однако, написано«До-Ре-Ми». А тебе разве так фамилия?
— Да нет, — заспешил, уже окончательно свариваясь от смущения, паренёк. — Я Ремизкин, Донат Ремизкин, вот и получается: До-Ре-Ми.
— Псевдоним, — понимающе протянул, упирая на «о», Савелий. — Понятное дело. Это как в Москве. Кукрыниксы есть, тоже по началу фамилий пишутся. Так втроём сроду и работают. В «Крокодиле» пробирают кого надо с песочком по международной политике.
— Так трое! — усомнился Скуратов. — А ты управляешься один-то за троих? Ишь ты, До-Ре-Ми! Ну, садись, До-Ре-Ми. Чего утвердился-то стоя? Сядь, говорю! Мать, угости шанежками-то. Ну, стало быть, однако, ты что же про Наталью-то нашу писать собрался?
Ремизкин встрепенулся, вскочил было, но снова сел:
— Да, во-первых, беседу хотел взять, какие впечатления о Москве и какие будут насчёт гонки на рудниках её прогнозы,
— Так ведь не приехала, однако, Наташенька, — сказала мать.
Ремизкин недоверчиво уставился на неё:
— Как же, я её в аэропорте издали видел, только она — сразу в автобус и разговаривать не стала.
Все растерянно переглянулись.
— Выходит дело, вместо прогноза получается заноза… — протянул Скуратов.
С ещё большим нетерпением ждали в этот день Наташу Скуратову на другой окраине Зимогорска, примыкающей к густому сосновому бору. Два ярких шарообразных молочно-белых электрических фонаря освещали крыльцо хорошо срубленного бревенчатого двухэтажного здания с вывеской «Зимогорская школа-интернат».
Нелегко было вернуться сюда после того, что произошло в Москве… Небось ждут не дождутся, когда приедет тётя Наташа, и уже заранее предвкушают, как будут, передавая из ладошки в ладошку, не дыша, рассматривать золотую медаль, как будут любоваться снимком хрустального кубка. Как же сказать, как объяснить им, особенно Сергунку Орлову, так убеждённому в её непобедимости, что не оправдала их надежд тётя Наташа, оплошала в Москве и возвращается ни с чем, раз навсегда закаявшись пытать своё счастье на большой лыжне. А как нахваливали, как уговаривали никого не бояться! Где, мол, тонконогим москвичкам, модницам-накаблучницам угнаться за Хозяйкой снежной горы. Чуть было не поверила, дура! Вот тебе и московские фу-ты ну-ты, ножки гнуты, каблук рюмочкой! Ну, теперь все, раз и навсегда!
Наташа решительно поднялась на заснеженные деревянные ступеньки крыльца, поставила чемодан, огляделась, вздохнула, на секунду задумалась и энергично дёрнула рукоятку звонка.
Тотчас же из-за дверей послышался знакомый хрипловатый и низкий голосок:
— Кто там?
— А Наташка где? Самолёт-то московский давно пришёл. Я видел, физкультурники с аэропорта ворочались с музыкой.
Савелий отложил в сторону газету, которую читал:
— Музыке-то играть нечего, отец. Оплошали там, говорят, наши, — Быть того не должно! Москва, конечно, город центральный, однако против наших на лыжах сроду не выстоит. Не свычны они.
— Да будет тебе, старый! — вмешалась мать. — Выстоят, не выстоят! Вот приедет Наташенька, тогда и узнаешь, как они там управились, в Москве. Как раз к свежим шанежкам поспеет.
Савелий, принимаясь снова за газету, иронически усмехнулся:
— Только она к твоим шанежкам и спешит. Нашла чем утешить. Там им, верно, банкеты в Москве задавали, «Метрополь», «Националы», соус метрдотель, как нам, когда на слёт ездили. А ты — шанежки!
Кто-то сбил снег у крыльца и постучался в дверь. Мать кинулась к порогу:
— Наташенька! Ну вот, хорошо, слава тебе господи!
Но в дверях показался молодой парень в чёрной ушанке и форменной шинели, которая, видно, досталась ему после ремесленного училища и сейчас была уже порядком тесна.
— Добрый вечер, Никита Евграфович! И Антонине Капитоновне уважение моё! Здоров, Савелий!
— Заходите, заходите, — пригласила мать, подвигая гостю табурет, — С чем пожаловал? — поинтересовался Скуратов, оглядывая вошедшего.
— Я к Наташе вашей, дядя Никита, из редакции я.
— Погодь, паря, — остановил его Никита Евграфович. — Это каким же таким манером, однако, из редакции? Ты же на руднике у меня в ремесленном учился, на багермейстера пойти мне обещался.
Паренёк смущённо комкал шапку. Он весь зарделся — от шеи до подстриженных по-спортивному висков, над которыми смешно торчал в разные стороны боксёрский хохолок.
— Да я на руднике и работаю, Никита Евграфович. Только я в литературный кружок записался, стал собственным корреспондентом в редакции, в «Зимогорском рабочем». Вот, пожалуйста, удостоверение.
Он встал с табуретки, пододвинутой к нему Савелием, порылся в кармане, вытащил небольшую картонную книжечку, а потом, ещё более смущаясь, вытянул из нагрудного внутреннего кармана вчетверо сложенную газету.
— А вот в газете заметка моя, можете посмотреть.
Скуратов взял газету, расправил её твёрдыми, негнущимися пальцами, отставил подальше от глаз, на всю длину руки, слегка избычился, читая:
— «Дорогу молодым!» Фельетон До-Ре-Ми. Так то, однако, написано«До-Ре-Ми». А тебе разве так фамилия?
— Да нет, — заспешил, уже окончательно свариваясь от смущения, паренёк. — Я Ремизкин, Донат Ремизкин, вот и получается: До-Ре-Ми.
— Псевдоним, — понимающе протянул, упирая на «о», Савелий. — Понятное дело. Это как в Москве. Кукрыниксы есть, тоже по началу фамилий пишутся. Так втроём сроду и работают. В «Крокодиле» пробирают кого надо с песочком по международной политике.
— Так трое! — усомнился Скуратов. — А ты управляешься один-то за троих? Ишь ты, До-Ре-Ми! Ну, садись, До-Ре-Ми. Чего утвердился-то стоя? Сядь, говорю! Мать, угости шанежками-то. Ну, стало быть, однако, ты что же про Наталью-то нашу писать собрался?
Ремизкин встрепенулся, вскочил было, но снова сел:
— Да, во-первых, беседу хотел взять, какие впечатления о Москве и какие будут насчёт гонки на рудниках её прогнозы,
— Так ведь не приехала, однако, Наташенька, — сказала мать.
Ремизкин недоверчиво уставился на неё:
— Как же, я её в аэропорте издали видел, только она — сразу в автобус и разговаривать не стала.
Все растерянно переглянулись.
— Выходит дело, вместо прогноза получается заноза… — протянул Скуратов.
С ещё большим нетерпением ждали в этот день Наташу Скуратову на другой окраине Зимогорска, примыкающей к густому сосновому бору. Два ярких шарообразных молочно-белых электрических фонаря освещали крыльцо хорошо срубленного бревенчатого двухэтажного здания с вывеской «Зимогорская школа-интернат».
Нелегко было вернуться сюда после того, что произошло в Москве… Небось ждут не дождутся, когда приедет тётя Наташа, и уже заранее предвкушают, как будут, передавая из ладошки в ладошку, не дыша, рассматривать золотую медаль, как будут любоваться снимком хрустального кубка. Как же сказать, как объяснить им, особенно Сергунку Орлову, так убеждённому в её непобедимости, что не оправдала их надежд тётя Наташа, оплошала в Москве и возвращается ни с чем, раз навсегда закаявшись пытать своё счастье на большой лыжне. А как нахваливали, как уговаривали никого не бояться! Где, мол, тонконогим москвичкам, модницам-накаблучницам угнаться за Хозяйкой снежной горы. Чуть было не поверила, дура! Вот тебе и московские фу-ты ну-ты, ножки гнуты, каблук рюмочкой! Ну, теперь все, раз и навсегда!
Наташа решительно поднялась на заснеженные деревянные ступеньки крыльца, поставила чемодан, огляделась, вздохнула, на секунду задумалась и энергично дёрнула рукоятку звонка.
Тотчас же из-за дверей послышался знакомый хрипловатый и низкий голосок:
— Кто там?
Страница 14 из 78
