Нет такого журналиста, который бы не мечтал хоть раз в жизни написать роман или повесть… Поэтому не было ничего из ряда вон выходящего в том, что Евгений Карычев принёс мне однажды довольно объёмистую рукопись и смущённо попросил прочесть её, а если подойдёт — продвинуть в печать.
274 мин, 58 сек 13953
Звякнула какая-то склянка на полке, и Чудинов почувствовал, что остался один. Лицо щипало. Когда постепенно жжение утихло, Чудинов с опаской приоткрыл один глаз, потом второй. В зеркало было видно, как за окном парикмахер, выскочив на улицу, подбежал к лыжнице, сопровождавшей ребят, и настойчиво совал ей в руки какую-то банку. Девушка отмахивалась. Она стояла спиной к окну, и лица её сейчас не было видно. Но опять что-то неясно напоминающее о недавнем проступило в резком жесте, которым девушка отвела руку Дрыжика и двинулась с места. Однако тут все окно загородила тётя Липа, ворвавшаяся в парикмахерскую.
— Простите, Олимпиада… тётя Липа, — начал Чудинов, — а где этот самый ваш мастер красоты и гигиены?
Но тут тётя Липа, уже сама усмотрела через окно парикмахера, который продолжал виться возле уходившей лыжницы.
— Изверг он! Что он со мной делает! В одном халате… А здоровье у самого гриппозное!
Она на минуту исчезла из парикмахерской и тут же снова вторглась обратно, почти неся на руках тщедушного Дрыжика. Парикмахер барахтался, дотягиваясь носками до пола.
— Состояние моего здоровья вас не касается, Олимпиада Гавриловна! — шипел он. — Меня тоже прошу не касаться, тем более публично.
Тётя Липа бережно поставила его на пол.
— Культурную. вы, кажется, должность занимаете, Адриан Онисимович, а в натуре у вас тонкости вот ни на столько! Ну и болейте, себе на здоровье! — И, махнув рукой, она рванулась из парикмахерской, двинув на ходу стул, который отлетел от неё далеко в сторону и ещё скользил некоторое время по паркету, вертясь.
Они были одеты в тулупчики и башлычки.
— Супруга? — деликатно осведомился Чудинов.
Парикмахер махнул на него салфеткой:.
— Так просто, пристрастная почитательница. Веснушки я ей вывел, с того и пошло. А крема на неё вы знаете сколько требуется? — В сердцах он сдёрнул с Чудинова простыню. — Процедура вся. Крему не прихватите?
— Благодарю покорно, не требуется. — Чудинов, поглаживая выбритую физиономию, посмотрелся в зеркало. — Ну, теперь могу явиться пред грозные очи начальства. Управление строительства напротив?
Он вышел, слегка прихрамывая на больную ногу, которая после прогулки с вокзала вдруг стала слегка ныть. Парикмахер внимательно поглядел ему вслед.
— Да, ему не то что на лыжах — при здешнем профиле местности и пешком затруднительно. — Он взял со стола банку, бережно обтёр её салфеткой и поставил на полку, полюбовавшись сбоку и снизу то одним, то другим глазом этикеткой, где было чётко выведено: «Состав А. О. Дрыжика».
Белы снеги выпадали,
Охотники выезжали,
Красну девку испужали.
Ты, девица, стой, стой!
Красавица, с нами!
песню пой, пой!
Из старой народной песни
Прошла неделя-другая после возвращения из Москвы зимогорских лыжниц.
Наташа вела с прогулки своих питомцев в интернат. Так они гуляли каждый день после занятий, катались на лыжах с гор; ребята ходили наперегонки друг с другом, но никто не напоминал Наташе о происшедшем в столице. Словно сговорились все. Она ценила это деликатное молчание. И вообще, то ли очень уж ожгло самолюбие местных болельщиков поражение их чемпионки в Москве и они сами не любили возвращаться к этому разговору, то ли решено было дать Наташе немного одуматься и не бередить её напоминаниями, только и в «Маяке» после двух-трёх попыток вытащить Наташу на тренировку к ней больше не приставали. Отец, Никита Евграфович, упрямо твердил, что виною всему московские судьи: сбили, мол, девку с трассы, придрались к пустякам, а тем временем чемпионка-то и опередила по времени… Он и сам пытался было уломать упрямую дочку, заставить её отказаться от нелепого решения сойти с лыжни, где на неё возлагали столько надежд, хотя, может быть, верно, даже чуток и перехвалили раньше срока. Но характер у Наташи был не мягче, чем у него самого, — скуратовский! И в конце концов отец отступился. «Придёт время, одумается девка, сама вернётся, потянет, — говорил он Савелию, — а переупрямить её и мне не под силу. Вся в мать пошла».
— Простите, Олимпиада… тётя Липа, — начал Чудинов, — а где этот самый ваш мастер красоты и гигиены?
Но тут тётя Липа, уже сама усмотрела через окно парикмахера, который продолжал виться возле уходившей лыжницы.
— Изверг он! Что он со мной делает! В одном халате… А здоровье у самого гриппозное!
Она на минуту исчезла из парикмахерской и тут же снова вторглась обратно, почти неся на руках тщедушного Дрыжика. Парикмахер барахтался, дотягиваясь носками до пола.
— Состояние моего здоровья вас не касается, Олимпиада Гавриловна! — шипел он. — Меня тоже прошу не касаться, тем более публично.
Тётя Липа бережно поставила его на пол.
— Культурную. вы, кажется, должность занимаете, Адриан Онисимович, а в натуре у вас тонкости вот ни на столько! Ну и болейте, себе на здоровье! — И, махнув рукой, она рванулась из парикмахерской, двинув на ходу стул, который отлетел от неё далеко в сторону и ещё скользил некоторое время по паркету, вертясь.
Они были одеты в тулупчики и башлычки.
— Супруга? — деликатно осведомился Чудинов.
Парикмахер махнул на него салфеткой:.
— Так просто, пристрастная почитательница. Веснушки я ей вывел, с того и пошло. А крема на неё вы знаете сколько требуется? — В сердцах он сдёрнул с Чудинова простыню. — Процедура вся. Крему не прихватите?
— Благодарю покорно, не требуется. — Чудинов, поглаживая выбритую физиономию, посмотрелся в зеркало. — Ну, теперь могу явиться пред грозные очи начальства. Управление строительства напротив?
Он вышел, слегка прихрамывая на больную ногу, которая после прогулки с вокзала вдруг стала слегка ныть. Парикмахер внимательно поглядел ему вслед.
— Да, ему не то что на лыжах — при здешнем профиле местности и пешком затруднительно. — Он взял со стола банку, бережно обтёр её салфеткой и поставил на полку, полюбовавшись сбоку и снизу то одним, то другим глазом этикеткой, где было чётко выведено: «Состав А. О. Дрыжика».
Белы снеги выпадали,
Охотники выезжали,
Красну девку испужали.
Ты, девица, стой, стой!
Красавица, с нами!
песню пой, пой!
Из старой народной песни
Прошла неделя-другая после возвращения из Москвы зимогорских лыжниц.
Наташа вела с прогулки своих питомцев в интернат. Так они гуляли каждый день после занятий, катались на лыжах с гор; ребята ходили наперегонки друг с другом, но никто не напоминал Наташе о происшедшем в столице. Словно сговорились все. Она ценила это деликатное молчание. И вообще, то ли очень уж ожгло самолюбие местных болельщиков поражение их чемпионки в Москве и они сами не любили возвращаться к этому разговору, то ли решено было дать Наташе немного одуматься и не бередить её напоминаниями, только и в «Маяке» после двух-трёх попыток вытащить Наташу на тренировку к ней больше не приставали. Отец, Никита Евграфович, упрямо твердил, что виною всему московские судьи: сбили, мол, девку с трассы, придрались к пустякам, а тем временем чемпионка-то и опередила по времени… Он и сам пытался было уломать упрямую дочку, заставить её отказаться от нелепого решения сойти с лыжни, где на неё возлагали столько надежд, хотя, может быть, верно, даже чуток и перехвалили раньше срока. Но характер у Наташи был не мягче, чем у него самого, — скуратовский! И в конце концов отец отступился. «Придёт время, одумается девка, сама вернётся, потянет, — говорил он Савелию, — а переупрямить её и мне не под силу. Вся в мать пошла».
Страница 19 из 78
