Нет такого журналиста, который бы не мечтал хоть раз в жизни написать роман или повесть… Поэтому не было ничего из ряда вон выходящего в том, что Евгений Карычев принёс мне однажды довольно объёмистую рукопись и смущённо попросил прочесть её, а если подойдёт — продвинуть в печать.
274 мин, 58 сек 13955
Говорили, что Нонна Ступальская считалась у себя в московской школе одной из лучших лыжниц своего класса. Может быть… Но сильной и привычной к морозному уральскому ветру Наташе Скуратовой не стоило большого труда обогнать тоненькую москвичку и бросить её далеко за спиной ещё чуть ли не на самых первых порах гонки. Напрасно та напрягала все силы, чтобы хоть немножко удержаться за Наташей. Все попытки её были безнадёжны и выглядели жалкими потугами по сравнению с тем уверенным шагом, которым победно вымахивала Наташа под восторженные овации зимогорцев. Торжество Наташи было столь же полным, как поражение москвички. Может быть, в тот день Наташа и отведала впервые хмельной сладости победы и славы.
Но, когда Наташа, румяная, торжествующая, возвращалась с гонок домой, у дома, где были расселены эвакуированные, она чуть не натолкнулась на побеждённую. Нонна сидела прямо на снегу, отбросив в сторону лыжи, и тихонько плакала, уткнувшись в колени. А рядом стоял её братишка, шестилетний Семик, тоже тощенький и бледный. Он старался одной рукой приподнять за подбородок голову сестры, а другой все совал и совал ей надкусанную горбушку чёрного хлеба, смазанную повидлом.
Услышав шаги Наташи, он вскинул на неё сердитые глаза, а узнав, потупился, спрятал руку с хлебом за спину.
— Зачем пришла? — спросил он тихо. — Уйди… Это ты её нарочно так перегнала, назло… нарочно… Уйди… А то она не станет есть. Она мне утром свою порцию отдала. А я не знал совсем, что сегодня на лыжах…
Он помолчал.
— Тебе хорошо. У вас, мама говорит, от огорода картошка осталась. А у нас питание очень плохое, — сказал он совсем по-взрослому, — потому что мама больная, не работает и она карточку иждивенческую получает. А ты уж рада… Обогнала… Уйди!
Наташа, постояв немного над ними, не зная, что надо сказать, как помочь, тихо отошла, чувствуя себя в чём-то очень виноватой.
На другой день она дождалась у дома эвакуированных, когда выйдет гулять Семик, и краснея, хмурясь, ткнула ему в рукавичку ещё тёплую шанежку, которую дала ей перед уходом в школу мать.
Никто не мог понять, почему назавтра она решительно отказалась участвовать в лыжных состязаниях с соседней школой, а когда кончились уроки, дождалась у подъезда Нонну Ступальскую, сама подошла к ней и предложила идти домой вместе.
В ту зиму она часто ходила на лыжах с Нонной, но ни в одной гонке, как её ни упрашивали, не участвовала…
Она вспомнила обо всём этом сейчас, когда возвращалась с ребятами в интернат, потому что встретилась с группой знакомых лыжников.
Они шли с тренировки, неся лыжи на плечах.
Маленькая Маша Богданова кинулась навстречу подруге.
— Наташка! Вот хорошо! А я к тебе собралась. Здравствуй, между прочим. — Они поцеловались. — А мы тебя с утра искали.
Наташа выпрямилась:
— Заранее говорю — нет.
— Что — нет? Ты выслушай сначала.
— Уже сто раз слышала. Сказала «нет», и все.
— Ну хорошо, — уговаривала Маша, — на тренировки не ходи, это твоё дело пока, там видно будет, но хоть в гонках участвуй. Ты что же, хочешь, чтобы мы знамя переходящее отдали?
Подошли другие девушки и лыжники, обступили Наташу:
— В самом деле, Скуратова!
— Брось, Наташа, упрямиться!
Розоволицый и очень курносый парень, физкульторганизатор, которого, вероятно, за то, что он отпускал кудрявую бородку, все в Зимогорске звали «дядя Федя», тенорком своим добавил:
— Не кругло у нас с тобой получается, Скуратова, не кругло!
Наташа посмотрела на него так, что он даже закашлял.
— А я не по циркулю живу, чтобы все кругло было. Это ты, дядя Федя, по циркулю да по линеечке все заранее распланировал, во все колокола брякал, я тебе и поверила, а, однако-то, вышло, что мне до московских ещё семь вёрст пешком, да все лесом. Эх ты, теоретик!
— Позволь, позволь, Скуратова, — заторопился дядя Федя, — это уж ни к чему твоя такая косоплетка, совсем уж некстати. Я и сейчас ответственно скажу, что данные у тебя определённо есть, только техника немного отстаёт, и если тебе подзаняться…
Но Наташа перебила его:
— Дядя Федя и вы, ребята, девушки, я ведь вам уже двадцать раз сказала, что с лыжни я сошла и лыжню мою ветром занесло. Так и знайте.
— Дело твоё, Скуратова, только не одобряю. — Дядя Федя вздохнул: — Не с лыжни ты сошла, а к нам дорожку забыть хочешь. Пошли, ребята!
И лыжники ушли. Только Маша Богданова задержалась несколько, посмотрела ещё раз на подругу:
— И упрямая же ты, Наталья! — Внезапно она о чём-то вспомнила. — Ой, чуть не забыла! У нас в бюро новый начальник из Москвы, инженер-архитектор. Интересный такой, симпатичный… Молодой ещё… сравнительно, конечно… Только чудной такой и чуток хромый, почти незаметно. Мы его тоже на вылазку звали, а он говорит: «Куда уж мне, да и вообще, говорит, не интересуюсь».
Но, когда Наташа, румяная, торжествующая, возвращалась с гонок домой, у дома, где были расселены эвакуированные, она чуть не натолкнулась на побеждённую. Нонна сидела прямо на снегу, отбросив в сторону лыжи, и тихонько плакала, уткнувшись в колени. А рядом стоял её братишка, шестилетний Семик, тоже тощенький и бледный. Он старался одной рукой приподнять за подбородок голову сестры, а другой все совал и совал ей надкусанную горбушку чёрного хлеба, смазанную повидлом.
Услышав шаги Наташи, он вскинул на неё сердитые глаза, а узнав, потупился, спрятал руку с хлебом за спину.
— Зачем пришла? — спросил он тихо. — Уйди… Это ты её нарочно так перегнала, назло… нарочно… Уйди… А то она не станет есть. Она мне утром свою порцию отдала. А я не знал совсем, что сегодня на лыжах…
Он помолчал.
— Тебе хорошо. У вас, мама говорит, от огорода картошка осталась. А у нас питание очень плохое, — сказал он совсем по-взрослому, — потому что мама больная, не работает и она карточку иждивенческую получает. А ты уж рада… Обогнала… Уйди!
Наташа, постояв немного над ними, не зная, что надо сказать, как помочь, тихо отошла, чувствуя себя в чём-то очень виноватой.
На другой день она дождалась у дома эвакуированных, когда выйдет гулять Семик, и краснея, хмурясь, ткнула ему в рукавичку ещё тёплую шанежку, которую дала ей перед уходом в школу мать.
Никто не мог понять, почему назавтра она решительно отказалась участвовать в лыжных состязаниях с соседней школой, а когда кончились уроки, дождалась у подъезда Нонну Ступальскую, сама подошла к ней и предложила идти домой вместе.
В ту зиму она часто ходила на лыжах с Нонной, но ни в одной гонке, как её ни упрашивали, не участвовала…
Она вспомнила обо всём этом сейчас, когда возвращалась с ребятами в интернат, потому что встретилась с группой знакомых лыжников.
Они шли с тренировки, неся лыжи на плечах.
Маленькая Маша Богданова кинулась навстречу подруге.
— Наташка! Вот хорошо! А я к тебе собралась. Здравствуй, между прочим. — Они поцеловались. — А мы тебя с утра искали.
Наташа выпрямилась:
— Заранее говорю — нет.
— Что — нет? Ты выслушай сначала.
— Уже сто раз слышала. Сказала «нет», и все.
— Ну хорошо, — уговаривала Маша, — на тренировки не ходи, это твоё дело пока, там видно будет, но хоть в гонках участвуй. Ты что же, хочешь, чтобы мы знамя переходящее отдали?
Подошли другие девушки и лыжники, обступили Наташу:
— В самом деле, Скуратова!
— Брось, Наташа, упрямиться!
Розоволицый и очень курносый парень, физкульторганизатор, которого, вероятно, за то, что он отпускал кудрявую бородку, все в Зимогорске звали «дядя Федя», тенорком своим добавил:
— Не кругло у нас с тобой получается, Скуратова, не кругло!
Наташа посмотрела на него так, что он даже закашлял.
— А я не по циркулю живу, чтобы все кругло было. Это ты, дядя Федя, по циркулю да по линеечке все заранее распланировал, во все колокола брякал, я тебе и поверила, а, однако-то, вышло, что мне до московских ещё семь вёрст пешком, да все лесом. Эх ты, теоретик!
— Позволь, позволь, Скуратова, — заторопился дядя Федя, — это уж ни к чему твоя такая косоплетка, совсем уж некстати. Я и сейчас ответственно скажу, что данные у тебя определённо есть, только техника немного отстаёт, и если тебе подзаняться…
Но Наташа перебила его:
— Дядя Федя и вы, ребята, девушки, я ведь вам уже двадцать раз сказала, что с лыжни я сошла и лыжню мою ветром занесло. Так и знайте.
— Дело твоё, Скуратова, только не одобряю. — Дядя Федя вздохнул: — Не с лыжни ты сошла, а к нам дорожку забыть хочешь. Пошли, ребята!
И лыжники ушли. Только Маша Богданова задержалась несколько, посмотрела ещё раз на подругу:
— И упрямая же ты, Наталья! — Внезапно она о чём-то вспомнила. — Ой, чуть не забыла! У нас в бюро новый начальник из Москвы, инженер-архитектор. Интересный такой, симпатичный… Молодой ещё… сравнительно, конечно… Только чудной такой и чуток хромый, почти незаметно. Мы его тоже на вылазку звали, а он говорит: «Куда уж мне, да и вообще, говорит, не интересуюсь».
Страница 21 из 78
