Нет такого журналиста, который бы не мечтал хоть раз в жизни написать роман или повесть… Поэтому не было ничего из ряда вон выходящего в том, что Евгений Карычев принёс мне однажды довольно объёмистую рукопись и смущённо попросил прочесть её, а если подойдёт — продвинуть в печать.
274 мин, 58 сек 14277
Ремизкин посмотрел на меня с восторженным уважением. Наташа тоже удостоила меня любопытствующим взором. Хворобей продолжал:
— Короче. Сокращайтесь. Неужели не можете разобраться до сих пор? Вы спасали?
— Затрудняюсь уточнить, — бубнил растерянный, но честный Дрыжик. — Был отчасти без полного ясного сознания. Иду, значит, замечаю — шалашик.
— Ну, ясно же все. Скромность! — пояснил Ремизкин на ухо редактору.
Редактор опять хлопнул карандашом по бумаге:
— Психологически понятно. Материал в полосу! Быстро фото, клише в номер. Четыре квадрата.
— Товарищ редактор, — уже решительно начала Наташа, — я бы всё-таки хотела сперва уточнить. Конечно, спасибо вам за внимание…
Но Хворобей уже не слушал её:
— Некогда, дорогая, некогда. Всё ясно. Номер стоит. Благодарить будете потом его! — Он ткнул пальцем в Дрыжика.
И дальше всё произошло почти мгновенно. Ошарашенного Дрыжика посадили посреди комнаты в редакторское кресло, отодвинутое от стола. Ремизкин установил аппарат на треногу. Наташе, оторопевшей в такой спешке, он сунул в руку большую электролампу для подсвечивания. Сам Ремизкин почему-то, секунду подумав, влез на стул, собираясь снимать героя именно в таком ракурсе. Штатив аппарата он установил на столе. Войдя в привычный раж, он командовал:
— Нет, стоп… Дайте лампу! Товарищ Хворобей, попрошу подержать. Вы, Наташа, сюда! Я вас вместе — спасителя и спасённую. Предупреждаю, будет выдержка. Внимание! Наташа, прошу вас, молчите. После все скажете. Начали! Раз… два…
Дрыжик скромно, но в горделивой позе человека, которому слава не так уж нужна, застыл, поедая очами аппарат.
— Товарищи! — не сдавалась Наташа, но Хворобей и Ремизкин замахали на неё руками. — Однако, в конце концов, спасали-то меня! Я не спорю, Адриан Онисимович действительно был там под соломой…
— На… — сквозь зубы, стараясь не шевелить губами, поднял голос Дрыжик, продолжая сидеть неподвижно и подчиняясь фотовыдержке. — На… На соломе.
— Ну вот, все испортили! Придётся сначала, — разогорчился Ремизкин.
— Ну хорошо, — продолжала Наташа, — был обнаружен, скажем, в соломе. Пускай так. А вот потом я обнаружила у себя на шее этот шарф. Это не мой, и здесь, глядите, какая-то метка вышитая. Часть уже стёрлась, нитки повыдергались, а разобрать кое-что можно.
Я невольно вздрогнул, когда Наташа развернула этот весьма мне знакомый шарф. Все склонились над ним. На толстом шерстяном крутой, плотной вязки кашне можно было прочесть буквы, оставшиеся от когда-то вышитой метки:
— Разве это ваш шарф, Адриан Онисимовнч? — в упор спросила парикмахера Наташа.
Ремизкин секунду-другую вглядывался в метку, потом вдруг хватил себя ладонью в лоб так, что даже сам отшатнулся, взъерошил волосы и обвёл нас всех взором, который, вероятно, был у Менделеева, когда тот составил Периодическую таблицу элементов, или у принца в сказке о Сандрильоне, когда потерянная туфелька пришлась как раз впору Золушке.
— Стоп, граждане! Понял, ей-богу, честное даю слово, всё ясно! Как фамилия этого нового инженера, который тоже спасать ходил, а раньше прикидывался, что на лыжах ни бум-бум? Чудинов? А звать как? Степан? Теперь что получается? Видите, тут точка стёрлась, еле видна… И что же мы имеем? С. Чудинов. Только конец метки вытерся. Вот это да! Бегу в «Уралпроект». От меня не утаишься!
Уже не глядя на Дрыжика, он резко повернулся и задел аппарат, который с грохотом упал на осветительную лампу, остававшуюся ещё в руке у Хворобея. Лампа с оглушительным треском лопнула, свет погас.
— Все вдребезги, — резюмировал Дрыжик.
В конструкторском бюро все уже были на своих местах, когда появился Чудинов. Его встретили неожиданно бурными аплодисментами. Маша Богданова, волнуясь, вышла вперёд, на середину комнаты. Из-за плеча её восторженно смотрели молоденькая чертёжница и волосатый чертёжник, которые так недавно сердились на Чудинова.
— Уважаемый Степан Михайлович! Нам всё известно…
Чудинов уже знал, что так будет… Он слегка опустил голову и исподлобья посмотрел на Машу:
— Что вам известно?
— Все, все, — заторопилась Маша. — И то, что вы были знаменитый чемпион, — это уже отрицать теперь не станете. Вон дядя Федя даже журнал достал за тысяча девятьсот тридцать девятый год.
Она посмотрела вверх через плечо назад, а волосатый чертёжник осторожно раскрыл над её головой страницу спортивного журнала, на которой был изображён в разных видах заслуженный мастер спорта Степан Чудинов, чемпион Советского Союза по лыжам за 1939 год.
Я невольно вздрогнул, когда Наташа развернула шарф.
— Степан Михайлович! А тренировать вы нас теперь станете? — Маша весело и заискивающе заглянула снизу в глаза начальнику. — Уж не будете ругаться?
Чудинов неловко хмыкнул и отвернулся.
— И какой вы хороший, смелый, что Наташу Скуратову спасли с Серёжкой и даже сперва никому не открылись. Все на парикмахера подумали.
Чудинов резко обернулся и открыл рот, чтобы что-то сказать, но все заговорили разом, не давая ему возразить.
— Короче. Сокращайтесь. Неужели не можете разобраться до сих пор? Вы спасали?
— Затрудняюсь уточнить, — бубнил растерянный, но честный Дрыжик. — Был отчасти без полного ясного сознания. Иду, значит, замечаю — шалашик.
— Ну, ясно же все. Скромность! — пояснил Ремизкин на ухо редактору.
Редактор опять хлопнул карандашом по бумаге:
— Психологически понятно. Материал в полосу! Быстро фото, клише в номер. Четыре квадрата.
— Товарищ редактор, — уже решительно начала Наташа, — я бы всё-таки хотела сперва уточнить. Конечно, спасибо вам за внимание…
Но Хворобей уже не слушал её:
— Некогда, дорогая, некогда. Всё ясно. Номер стоит. Благодарить будете потом его! — Он ткнул пальцем в Дрыжика.
И дальше всё произошло почти мгновенно. Ошарашенного Дрыжика посадили посреди комнаты в редакторское кресло, отодвинутое от стола. Ремизкин установил аппарат на треногу. Наташе, оторопевшей в такой спешке, он сунул в руку большую электролампу для подсвечивания. Сам Ремизкин почему-то, секунду подумав, влез на стул, собираясь снимать героя именно в таком ракурсе. Штатив аппарата он установил на столе. Войдя в привычный раж, он командовал:
— Нет, стоп… Дайте лампу! Товарищ Хворобей, попрошу подержать. Вы, Наташа, сюда! Я вас вместе — спасителя и спасённую. Предупреждаю, будет выдержка. Внимание! Наташа, прошу вас, молчите. После все скажете. Начали! Раз… два…
Дрыжик скромно, но в горделивой позе человека, которому слава не так уж нужна, застыл, поедая очами аппарат.
— Товарищи! — не сдавалась Наташа, но Хворобей и Ремизкин замахали на неё руками. — Однако, в конце концов, спасали-то меня! Я не спорю, Адриан Онисимович действительно был там под соломой…
— На… — сквозь зубы, стараясь не шевелить губами, поднял голос Дрыжик, продолжая сидеть неподвижно и подчиняясь фотовыдержке. — На… На соломе.
— Ну вот, все испортили! Придётся сначала, — разогорчился Ремизкин.
— Ну хорошо, — продолжала Наташа, — был обнаружен, скажем, в соломе. Пускай так. А вот потом я обнаружила у себя на шее этот шарф. Это не мой, и здесь, глядите, какая-то метка вышитая. Часть уже стёрлась, нитки повыдергались, а разобрать кое-что можно.
Я невольно вздрогнул, когда Наташа развернула этот весьма мне знакомый шарф. Все склонились над ним. На толстом шерстяном крутой, плотной вязки кашне можно было прочесть буквы, оставшиеся от когда-то вышитой метки:
— Разве это ваш шарф, Адриан Онисимовнч? — в упор спросила парикмахера Наташа.
Ремизкин секунду-другую вглядывался в метку, потом вдруг хватил себя ладонью в лоб так, что даже сам отшатнулся, взъерошил волосы и обвёл нас всех взором, который, вероятно, был у Менделеева, когда тот составил Периодическую таблицу элементов, или у принца в сказке о Сандрильоне, когда потерянная туфелька пришлась как раз впору Золушке.
— Стоп, граждане! Понял, ей-богу, честное даю слово, всё ясно! Как фамилия этого нового инженера, который тоже спасать ходил, а раньше прикидывался, что на лыжах ни бум-бум? Чудинов? А звать как? Степан? Теперь что получается? Видите, тут точка стёрлась, еле видна… И что же мы имеем? С. Чудинов. Только конец метки вытерся. Вот это да! Бегу в «Уралпроект». От меня не утаишься!
Уже не глядя на Дрыжика, он резко повернулся и задел аппарат, который с грохотом упал на осветительную лампу, остававшуюся ещё в руке у Хворобея. Лампа с оглушительным треском лопнула, свет погас.
— Все вдребезги, — резюмировал Дрыжик.
В конструкторском бюро все уже были на своих местах, когда появился Чудинов. Его встретили неожиданно бурными аплодисментами. Маша Богданова, волнуясь, вышла вперёд, на середину комнаты. Из-за плеча её восторженно смотрели молоденькая чертёжница и волосатый чертёжник, которые так недавно сердились на Чудинова.
— Уважаемый Степан Михайлович! Нам всё известно…
Чудинов уже знал, что так будет… Он слегка опустил голову и исподлобья посмотрел на Машу:
— Что вам известно?
— Все, все, — заторопилась Маша. — И то, что вы были знаменитый чемпион, — это уже отрицать теперь не станете. Вон дядя Федя даже журнал достал за тысяча девятьсот тридцать девятый год.
Она посмотрела вверх через плечо назад, а волосатый чертёжник осторожно раскрыл над её головой страницу спортивного журнала, на которой был изображён в разных видах заслуженный мастер спорта Степан Чудинов, чемпион Советского Союза по лыжам за 1939 год.
Я невольно вздрогнул, когда Наташа развернула шарф.
— Степан Михайлович! А тренировать вы нас теперь станете? — Маша весело и заискивающе заглянула снизу в глаза начальнику. — Уж не будете ругаться?
Чудинов неловко хмыкнул и отвернулся.
— И какой вы хороший, смелый, что Наташу Скуратову спасли с Серёжкой и даже сперва никому не открылись. Все на парикмахера подумали.
Чудинов резко обернулся и открыл рот, чтобы что-то сказать, но все заговорили разом, не давая ему возразить.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 32 из 78
