Хохотушка

— А после того меня, вроде, как и не стало, — разорвав минутную тишину, продолжила Юля, — вроде и живая, а вроде и нет. Ничего не хочется. Ни ходить, ни есть, ни дышать. Сидишь чучелом соломенным, пока тебя никто не поднимет. А как поднимут — столбом стоишь. Настя меня и тут не бросила, вот же, умничка какая. Приходила каждый день, силком кормила, как дите малое. К врачам повела. Те лекарств понавыписывали, посоветовали сменить обстановку. Настя меня в домик деревенский отвезла. Не далеко. Ей домик в селе от деда Алексея остался, небольшой такой, но ухоженный, уютный. Она меня туда на все лето и отвезла, как когда-то ее к бабе с дедом родители отвозили. На лето. Настя как-то думала продать его, да потом оставила эту затею. Авось пригодится. Вот и пригодился. Отвезла меня, поселила, говорит: «Давай-ка ты, подружка, воздухом чистым подышишь, на сельских харчах отъешься. А то вся исхудала, как призрак стала». Соседку поглядывать приставила. Та каждый день приходила. То молока принесет, то пирогов, то меду. А мне-то всего этого не надо! Мертвецы, они, знаешь ли, молока не пьют, пирогов не едят и медом не балуются. А я умерла, умерла внутри! Жить совсем не хотелось. И мысли в голове, как каша прокисшая. Гадкие, вонючие — хоть мозги полоскать иди! А под осень я как-то такое Настёнке замолодила — на уши не натянешь. Все эти мысли дурацкие! Она приехала меня навестить, а я сижу на кроватке, глазками туплю и спрашиваю ее: «Насть, а как ты думаешь, умирать больно?». Настюха как встрепенется, как крикнет: «Ты чего, дурья башка, говоришь такое?! Какой тебе умирать?! Мы тебе сейчас мозги на место поставим — дальше жить будешь припеваючи!». А сама-то испугалась, я вижу. А я не унимаюсь, продолжаю пытать: «Насть, а умирать страшно?». Ну, ты представляешь, такое спрашивать?! Ну, не дура ли?!

— Та нет, не дурра, — снова поправил Светлый, — разбитая просто.

— Разбитая дура! Настя испугалась не на шутку, меня в охапку — и в город, к врачам. Это ж я, да с такими мыслями, что хочешь, с собой сделаю. Я такая, я могу! Идем мы, значит, с Настей по улочке к врачу какому-то. Улочка небольшая, вдоль клены растут. Осень, листочки желто-красные падают. Вдоль тротуара забор, за ним детская площадка с мамашками и детьми. Выгуливают подрастающее поколения, прям, как я когда-то. Я остановилась чего-то. Гляжу, кнопка какая-то малая через дыру в заборе пролезает. И к кленам, листики собирать. Годика два, пожалуй. Ишь ты, какая непоседа! Прям, как моя была. И с кем же ты, деточка, где же твоя мама? Или не мама? Бабушка! Точно, вон, бежит с площадки, дитюшку ловить. А тут листик с клена сорвался, красивый такой. Его несет по ветру, а он порхает, как бабочка. Девчушка та — за ним, давай его ловить. А листик по ветру летит, на дорогу летит. И девчушка за ним. А тут визг колес, рев мотора! Чудило какое-то на джипе несется. Прямо на эту девчушку. Я-то, может, и дура разбитая, но уж никак не слепая. И знаешь? — Юля внезапно загорелась с силой тысячи лампочек.

— Что-то во мне, как переключилось. Откуда-то столько сил взялось?! Я, как пружина сжатая, подскочила, в два прыжка подлетела к этой деточке и с дороги ее вытолкнула. Даже не знаю, как оно получилось. Прямо из-под колес успела вытолкнуть. Девчушка упала, тут же расплакалась… — Ты смотри, какое везение! — удивился Светлый.

— Ага. Только не мое! — продолжила Юля.

— Девчушку-то я вытолкнуть успела, а сама, вот так, пластом на дороге и осталась. А эта тварь на джипе, даже не притормаживая, через меня проскочил! Проехался по мне, словно я бревно какое, а не человек. У меня перед глазами сразу все огоньками да полосочками какими-то. Знаешь, вот как пленка в кинотеатре заканчивается, полосочки и огоньки какие-то на экране. Вот так и у меня. Лежу, ничего не чувствую. Точнее чувствую: каюк мне. А в голове одна мысль: «Опять машина!». Опять машина! Всех забрала и меня прихватила. И так мне стало смешно что-то, сама не знаю, почему. Вот такие, брат, дела. А уж потом ты и сам знаешь.

Юля улыбнулась искренней улыбкой и пристально посмотрела на Светлого.

— Ну и как оно? — спросил Юлю Светлый.

— Что «оно»? — уточнила Юля.

— Ну, умирать. Не больно?

— Не-еее, — протянула Юля, — не больно. Разве, что совсем немножко. Буквально мгновение.

— А не страшно?

— Не, не страшно, — без единого намека на страх, ответила Юля, словно говорили они не о смерти, а о карусели, — разве, что чуть-чуть, самую малость. Обидно! Вот, обидно, до слез. И смешно, как оказалось.

— Юля рассмеялась.

— Да чего я тебе говорю? Ты, поди, и сам знаешь.

Светлый ничего не ответил, лишь поморщившись. Не самые приятные воспоминания, если честно. А Юля вновь загрустила. Светлый заметил потускневший взгляд своей собеседницы и спросил:

— Чего приуныла, красавица?

— Да, вот, думаю… — И о чем?