Хохотушка

— Вот, — немного успокоившись, продолжила Юля, — я даже девчушку одну пригласила из реабилитационного центра. Не помню, как он назывался. «Жить» что ли? Девушка в инвалидной коляске к нему приехала. Милая такая. Аней звать. Проговорила с ним, чуть ли не полдня. Рассказала о своем неумном поступке, о ценности жизни и прочем. Думаешь, как-то помогло? А один раз он мне такое учудил. Я под утро вернулась домой, ни ног, ни спины, устала, как конь после пахоты. Смотрю, а Женька мой не спит. Подошла, спрашиваю:«Ты чего не спишь?». А он мне: «Юль, брось меня, оставь». Как это так: оставь? Говорит: «У тебя же явно кто-то есть. Вот и уходи с ним, а меня оставь. Просто уходи. Денег возьми — и все, обо мне забудь». Етить-колотить, как же я взорвалась! Вроде и уставшая вдрызг была, а тут, как нахлынуло! Ну, я ему и рассказала, почем в Одессе рубероид! Без цензуры и этики! И о том, кто у меня есть, и о прочем. В общем, сорвалась, как псина с цепи. Наорала на него так, что аж сама охрипла. Истеричка я, да?

— Вспыльчивая, — поправил Юлю Светлый.

— Ай, все равно! — махнула рукой Юля, — думаешь, помогло?! Как смотрел в потолок, так… Я потом, как проспалась, помозговала, перетрухнула чуток и сиделку наняла. С такими настроениями он, того гляди, с собой что-то сделает. Наняла, — Юля в очередной раз потухла, — наняла. Отлучилась я как-то к заказчику, на часок всего-то. Прихожу, а Женька лежит как-то непонятно, не так, как обычно. И пена кровавая изо рта. Я бегом в скорую звонить. Приехали. Пожали плечами, какую-то бумажку выписали и труповозку ждать наказали. Внутривенная инъекция неустановленного вещества, приведшая к острой сердечной недостаточности и смерти. Сиделка, не сиделка… Вот так.

Немного погодя, Юля продолжила рассказ. Но это уже была другая Юля, совсем не та, в которой кипит жизнь, бурлящими потоками изливаясь наружу. Это была молодая, красивая, но изрядно измученная бытием блондинка лет тридцати пяти. Измученная бытием и разбитая горем. В каждом жесте, в каждом слове молодой и красивой, но вдребезги разбитой женщины сквозили одиночество, потерянность и безысходность.

— Женьку увезли, а я сижу посреди комнаты на стульчике и понять не могу. Как же так?! Это что же получается? Я теперь совсем, совсем одна осталась? Нет у меня из родных никого? Как, за что?! Настя вокруг меня хлопочет, говорит что-то, а я. Знаешь, внутри что-то разбилось, на куски, на осколочки разбилось. Да так сильно — во век не собрать. Весь мир в осколках и я в нем, на куски разбитая. Что куда разлетелось — не разобрать, не склеить. Когда Женьку домой привезли попрощаться, я сижу, на гроб смотрю, а внутри, будто что-то вскипело. Понимаешь, что-то как выплеснется. Словно черт меня какой в бочину рогами ткнул! Я подскочила, Женьку за грудки схватила и ругать начала. За то, что меня одну оставил, за то, что бросил, не понял, даже не попытался. Сделал, как сам решил, а я…, я… — Юля крепко сжала кулаки, чтобы вновь не разрыдаться, — пуговицы на костюме ему оборвала. Те, кто попрощаться пришел, стали меня от Женьки оттягивать, а я не отпускаю. Вцепилась и ору, как ненормальная. Гроб перевернула, вместе с Женькой. Ай! — Юля обреченно махнула рукой, — увезли его, без меня.

В кабинете вновь воцарилась гробовая тишина.