Homicidal L

С утробным рыком Лью неожиданно легко разрывает некогда белое худи и синюю футболку. Брат вырывается, что возбуждает лишь больше. В штанах уже давным-давно стоит колом, требуя к себе внимания, но еще рано. Обветренные губы с зашитыми шрамами от уголков оставляют на белом лице и шее чуть влажные следы поцелуев. Добравшись до ключицы, старший приоткрывает рот и сжимает зубами обгорелую зарубцевавшуюя кожу. Джефф вскрикивает, но скорее не от боли, которую в силу пострадавших нервных окончаний почти не чувствует, а от неожиданности. Это отвратительно, омерзительно, унизительно! Любимый старший брат, всю жизнь бывший нормальным в этом плане вдруг превратился в гребаного гея? Невозможно! Это точно результат действия того препарата, который ему вбил под кожу приспешник Джейн… Горячий мокрый язык слизывает маленький алый ручеек мгновенно выступившей крови. Лью спускается еще ниже, прямо к стеклянной вставке. Извращенное чувство прекрасного? Именно оно. Старший брат завороженно смотрит, как за прозрачной пластиной в рваном ритме дергаются розовые с лиловыми прожилками края легких, как странно сокращается такое же прозрачное пластиковое сердце. В этом искусственном насосе просто великолепно переливалась темно-вишневая и алая кровь. Язык начинает ласкать чуть воспаленные после удара Аркенсоу места соприкосновения стекла и кожи.

— Лью… Прекрати… — Господи, это так похоже на мольбы о пощаде, которые часто произносили его жертвы. Как же хочется причинить боль, упиваться чужими криками в сладком безумном экстазе, рвать нежную человеческую плоть… Сделать кого-то прекрасным, исходя из своих представлений о красоте. Жаль лишь, что любимый тесак исчез, его лезвие оставляло такие очаровательные кровавые полосы на теле, если резать лезвием, и просто потрясающие раны, если резать стороной с зубцами. Но его нет. А приукрасить тело под собой так хочется…

Рука скользит вниз, избавляя жертву от последней преграды в виде одежды. Как? Да просто разорвав, как и худи. Откуда столько силы, чтобы в тряпки изорвать плотную джинсовую ткань? Без разницы!

Одна рука прижимает запястья брата к полу, держа их над головой, вторая в данный момент оглаживает собственную промежность, параллельно расстегивая ширинку и приспуская трусы.

— Остановись! — это музыка для ушей, великолепная симфония легкого страха, отчаяния, душевной боли и обманутого доверия. Ради такого стоит постараться на славу.

Всем корпусом навалившись на пассива, Лью резко вторгается в сопротивляющееся неподготовленное тело. Поразительное ощущение узости от сжавшихся мышц младшего брата. Наслаждение граничит с болью… Да, надо и ему причинить боль. Это так приятно!

Зубы впиваются в обнаженные угловатые плечи, разрывая толстую грубую кожу, покрытую неровными рубцами и шрамами, вгрызаются в мясо, с удовольствием прокусывая мышцу. Болезненные стоны, крики, слезы… Просто восхитительно, хочется еще и еще! Больше! Есть свободная рука, этим стоит воспользоваться.

Джефф ощущал, как его тело рвется: изнутри, подчиняясь бешеному темпу толчков и снаружи, расползаясь под острыми зубами и пальцами с обломанными грязными ногтями. Брат грубо и без смазки трахал его искалеченное тело, зверски терзал зубами шею, плечи, грудь и губы, запускал в раны пальцы и растягивал края повреждений, надеясь достать до кости. Безумно больно и страшно. А можно ли после этого доверять Льюису? Конечно, ведь брат лишь подчиняется действию препарата! Он никогда не проявлял интереса к своему же полу, искренне считая подобные действия чем-то до черта мерзким. Сам Лью не стал бы делать с ним это. Старший брат не виноват! Мозг это понимает, но тело и сердце воспринимают все по своему. Парень боится представить, что будет через секунду. Он ни в чем уже не уверен, а от озверевшего Лью можно ожидать всего.

С размаху кулак врезается в грудь, прямо в стеклянную вставку. Внутри обжигающе разливается некая жидкость, причем сомнений в происхождении ощущения нет — брат наконец-то кончил. Кошмар закончился. Теперь вроде бы все. Только вот долгожданная свобода не наступила — Лью безвольным мешком рухнул сверху, погребая младшего под своей тушей. Два тела так и остались лежать на каменом полу — грязные, потные, изувеченные, покрытые кровью и спермой. Всего через двадцать минут отпустит — безумие уйдет из ослабевшего от активнных действий организма, вернется более или менее трезвый разум. А вместе с ним сожаление и ненависть к самому себе.