Матушке-Луне — Посвящение...
338 мин, 32 сек 8391
Не переставая сжимать сундучок, Таллукер спустился с крыльца и пошёл вниз по улице, пожирая глазами всё вокруг. Только сейчас он заметил, что от домов уцелело ещё меньше, чем от школы, их садики заросли пышными сорными травами, а в коробках бывших комнат поднимались липы и акации. От рынка не осталась и следа, второй фонтан, на Боковой Площади, пророс частоколом травинок, а склады и бараки порта попросту исчезли — там поднимался лес и одиноко-одиноко белел между стволов крохотный кусочек Таможни. А потом он вышел на тот самый пляж, где встретил когда-то Янтарь.
Пляж был сер и бесприютен; море, исхлёстанное дождём, утробно рычало, выгрызаясь в полоску отлива. Немного поодаль, на невесть откуда взявшимся зелёном холмике, стояли четыре палатки, удачно укрытые под тополями.
Таллукер зашагал к ним, с трудом пробираясь сквозь раскисший песок. Спешка прошла, её сменило что-то другое, очень грустное и незнакомое, а голова даже и не пыталась объяснить или сплести правдоподобную гипотезу — теперь он был способен только смотреть во все глаза и фиксировать с предельной точностью. Он словно смотрел на себя со стороны и никак не мог решить, нравится ли ему это зрелище.
Шагах в четырёх до палатки он на одного из обитателей — человек в ни на что не похожей одежде с лицом, немножко сходным с лицами аборигенов Калурры, выбрался под дождь, чтобы навестить кусты по малой нужде. Застёгивая штаны, он обернулся и только тогда увидел Таллукера.
— Ох, не хрена же себе!— изрёк незнакомец. — Ох, и не хрена же себе!!!
И сломя голову понёсся к лагерю, стал кого-то звать, кричать, тормошить, и очень скоро из палаток появились ещё люди, а потом и ещё, и ещё, причём многие жевали обед. Они обступили Таллукера со всех сторон, расспрашивали, спорили между собой, измеряли ширину плеч, щёлкали в лицо какой-то серебристой шкатулочкой… кто-то пробовал на ощупь ткань накидки и громогласно объявлял, что ткань подлинная, сейчас таких больше не делают… а Таллукер только стоял, молчал и смотрел.
Нет, он понимал их слова, но не понимал другого, куда более важного — почему эти незнакомые люди в незнакомой одежде говорят на наичистейшем лтаморском наречии?
Будённый Двадцать Шестой
Рассказ для В. Г.
В этих горах вчера затонул
знаменитый крейсер «Мангуст».
Разлёгся среди песчаных акул,
зацепившись кормою за куст.
Небо над ним, словно земля.
Дождь сухой, как песок.
Ни крошки воды, ни капли огня, -
насухо крейсер промок.
Ожил со смертью его капитан,
кингстоны плотно открыл,
к сухопутным портам неведомых стран,
якорь спуская, отплыл.
Подземные тучи с песчаных болот
деревянные камни несут.
А мимо них крейсер, зоркий, как крот,
неподвижный проложит маршрут.
На развалинах древней автостоянки в сером бетонном сарае, похожем на громадную шершавую жабу, жил Будённый Двадцать Шестой. Стоянка была совсем небольшая — просто закуток за магазинами, куда может примоститься несколько грузовиков, и машина на ней уцелела только одна — заляпанный ржавчиной белый «Опель» без двух стёкол и колеса. Каждую ночь, когда небо краснело, словно раскалённый медный лист, и далеко-далеко в тучах вспыхивала лампочка луны, ржавое брюхо«Опеля» ворчало, фыркало, подвывало и багровело огнём: Эразм занимался механикой.
Под утро он выбирался наружу, садился на капот, и, обмахнувшись хвостом, заводил разговоры.
— Что ты чувствуешь?— вопрошает он, — Что там у тебя в датчиках? Конец света? Птички? Змейки? Грызуны?
— Масло, — отвечает Будённый, лязгая и поднимаясь во весь рост, — на исходе. И маслёнка сухая. Масло…
Эразм кривит морду и начинает ругаться. Нет, ему это уже надоело. Сколько можно, да в конце-то концов, бегать по этому распроклятому городу и искать масло. Что хочет от него, несчастного хорька, эта недоутилизированный автомат с кока-колой? Он — честный и порядочный хорёк, который может вынюхать крысу или голубя, знает трубы и не боится канализации, не говоря уже об особом покровительстве Н., но за каким Парусом обязан он искать масло? У него тысяча запахов и все тошнотворные, оно может быть где угодно и в чём угодно, к нему не везде можно подобраться и набрать, и вообще, если Буденный такой умный, то почему хотя бы не поможет дотащить? Одной канистры хватит на целый год, а Эразм прежде знал целый склад, где было, наверное, с полторы сотни отличных нетронутых канистр первосортного масла…
— Что с ним теперь?
Тени, Тени. Он, конечно, не подбирался близко, потому как ещё не совсем опрокинулся, но видел их так же ясно, как вот этот ободранный флагшток над воротами. Кстати, если Буденный, как он сам выразился, мощнейшая боевая единица, то почему бы ему в кои-то веки не показаться себя на деле?
Ну вот почему?
Будённый молчал. В голове что-то щёлкало, и красные глаза мигали в такт.
— Скоро дожди.
— Да, скоро дожди.
— Что ты скажешь о звёздах. Ты за звёзды или против?
Пляж был сер и бесприютен; море, исхлёстанное дождём, утробно рычало, выгрызаясь в полоску отлива. Немного поодаль, на невесть откуда взявшимся зелёном холмике, стояли четыре палатки, удачно укрытые под тополями.
Таллукер зашагал к ним, с трудом пробираясь сквозь раскисший песок. Спешка прошла, её сменило что-то другое, очень грустное и незнакомое, а голова даже и не пыталась объяснить или сплести правдоподобную гипотезу — теперь он был способен только смотреть во все глаза и фиксировать с предельной точностью. Он словно смотрел на себя со стороны и никак не мог решить, нравится ли ему это зрелище.
Шагах в четырёх до палатки он на одного из обитателей — человек в ни на что не похожей одежде с лицом, немножко сходным с лицами аборигенов Калурры, выбрался под дождь, чтобы навестить кусты по малой нужде. Застёгивая штаны, он обернулся и только тогда увидел Таллукера.
— Ох, не хрена же себе!— изрёк незнакомец. — Ох, и не хрена же себе!!!
И сломя голову понёсся к лагерю, стал кого-то звать, кричать, тормошить, и очень скоро из палаток появились ещё люди, а потом и ещё, и ещё, причём многие жевали обед. Они обступили Таллукера со всех сторон, расспрашивали, спорили между собой, измеряли ширину плеч, щёлкали в лицо какой-то серебристой шкатулочкой… кто-то пробовал на ощупь ткань накидки и громогласно объявлял, что ткань подлинная, сейчас таких больше не делают… а Таллукер только стоял, молчал и смотрел.
Нет, он понимал их слова, но не понимал другого, куда более важного — почему эти незнакомые люди в незнакомой одежде говорят на наичистейшем лтаморском наречии?
Будённый Двадцать Шестой
Рассказ для В. Г.
В этих горах вчера затонул
знаменитый крейсер «Мангуст».
Разлёгся среди песчаных акул,
зацепившись кормою за куст.
Небо над ним, словно земля.
Дождь сухой, как песок.
Ни крошки воды, ни капли огня, -
насухо крейсер промок.
Ожил со смертью его капитан,
кингстоны плотно открыл,
к сухопутным портам неведомых стран,
якорь спуская, отплыл.
Подземные тучи с песчаных болот
деревянные камни несут.
А мимо них крейсер, зоркий, как крот,
неподвижный проложит маршрут.
На развалинах древней автостоянки в сером бетонном сарае, похожем на громадную шершавую жабу, жил Будённый Двадцать Шестой. Стоянка была совсем небольшая — просто закуток за магазинами, куда может примоститься несколько грузовиков, и машина на ней уцелела только одна — заляпанный ржавчиной белый «Опель» без двух стёкол и колеса. Каждую ночь, когда небо краснело, словно раскалённый медный лист, и далеко-далеко в тучах вспыхивала лампочка луны, ржавое брюхо«Опеля» ворчало, фыркало, подвывало и багровело огнём: Эразм занимался механикой.
Под утро он выбирался наружу, садился на капот, и, обмахнувшись хвостом, заводил разговоры.
— Что ты чувствуешь?— вопрошает он, — Что там у тебя в датчиках? Конец света? Птички? Змейки? Грызуны?
— Масло, — отвечает Будённый, лязгая и поднимаясь во весь рост, — на исходе. И маслёнка сухая. Масло…
Эразм кривит морду и начинает ругаться. Нет, ему это уже надоело. Сколько можно, да в конце-то концов, бегать по этому распроклятому городу и искать масло. Что хочет от него, несчастного хорька, эта недоутилизированный автомат с кока-колой? Он — честный и порядочный хорёк, который может вынюхать крысу или голубя, знает трубы и не боится канализации, не говоря уже об особом покровительстве Н., но за каким Парусом обязан он искать масло? У него тысяча запахов и все тошнотворные, оно может быть где угодно и в чём угодно, к нему не везде можно подобраться и набрать, и вообще, если Буденный такой умный, то почему хотя бы не поможет дотащить? Одной канистры хватит на целый год, а Эразм прежде знал целый склад, где было, наверное, с полторы сотни отличных нетронутых канистр первосортного масла…
— Что с ним теперь?
Тени, Тени. Он, конечно, не подбирался близко, потому как ещё не совсем опрокинулся, но видел их так же ясно, как вот этот ободранный флагшток над воротами. Кстати, если Буденный, как он сам выразился, мощнейшая боевая единица, то почему бы ему в кои-то веки не показаться себя на деле?
Ну вот почему?
Будённый молчал. В голове что-то щёлкало, и красные глаза мигали в такт.
— Скоро дожди.
— Да, скоро дожди.
— Что ты скажешь о звёздах. Ты за звёзды или против?
Страница 9 из 93
