В ряду величайших архитекторов всех времён и народов особняком стоит непревзойдённый представитель органического стиля в европейском модерне Антонио Гауди, жизнь и творчество которого неразрывно связаны с городом Барселоной.
8 мин, 14 сек 4872
Проследив, как день за днём он домысливал и на основе чего именно достраивал свой собор, можно проследить невероятную сложность прозорливых озарений его «психического фантазирования». Естественно, без отрыва от неординарной личности архитектора. Что и попытаемся сделать. Задача эта не проста, если учесть, что по замыслу архитектора колоссальный по размерам храмовый комплекс должны формировать, удерживая в небесном парении, восемнадцать башен, среди которых доминируют стосемидесятиметровые изваяния Иисуса Христа, пресвятой Девы Марии, апостолов, евангелистов, символизирующих незыблемую прочность католической веры.
Подчёркивая данное утверждение необычайными архитектурно-строительными сложностями, не применяемыми доселе, «буйствующими потоками разноцветных отделочных, вытекающих друг из друга, наплывающих друг на друга камней» Гауди принял решение, нетипичное для соборов и церквей. Внедрил в сердцевину храма, наряду с великолепными культовыми помещениями, помещения светские — учебные заведения, дающие знания о природе вещей, окружающем мире, неземных мирах. И наряду с просветлением разума и совершенством духа в соборе должна была решаться не менее важная задача.
Для прихожан создавались залы, оборудованные снарядами для закаливания и физического совершенствования тела. Архитектор, понимая, что задача по воспитанию всесторонне развитого гармоничного гражданина без чтения и размышлений о прочитанном не достижима, обратился к жителям Барселоны с призывом: каждый обязан принести в библиотеку храма хотя бы одну книгу. С тем условием, что «процесс не должен прерываться, сколько бы не сменялось поколений».
Разумеется, первый, самый щедрый, книжный пай сделал Дон Аусебио Гуэль: «Другу моему, не спящему никогда, только опьянённому чем-то отдалённо напоминающим сон, с наставлениями являются великие просветлённые, представляющие разные церкви и ветви их. Он не принимает решений самостоятельно, полагаясь на волю святых наставников. Он великолепно прорисованными видит абрисы их лиц, что точно воплощается каменотёсами и резчиками в скульптурные группы, барельефы, горельефы, ордена. Минимум обязательных для библиотеки, учащих духовности и нравственности, книг был подобран мною, согласно списку, составленному Гауди по пробуждении, после того, как в дрёме он имел беседу с апостолом Павлом».
Возможен ли такой сверхъестественный вид наставничества? Современники архитектора, знающие не понаслышке о его аскетическом образе жизни, презрении к мирским благам и роскоши, не сомневались в том, что его «ведут и пестуют чистейшие всемогущие силы небесные» что при жизни он стал святым.
Иных взглядов придерживались те, кого Дон Аусебио Гуэль называл «быдло с претензиями». Его собственный управляющий, например, отзывался о лучшем друге господина так: «Я, не щадя живота, наполняю казну хозяина, а голодранец, возомнивший себя пророком, обирает его». Несправедливые слова! Антонио Гауди, Дон Аусебио Гуэль, тысячи безымянных бескорыстных жертвователей способствовали почти невозможному воплощению в камень, стекло, керамику, металл земных и вместе с тем возвышенных сказочных мечтаний гения — выходца из крестьянских низов.
И пусть кратко, но нужно очертить сияющий таинственным трепетным огнём облик собора-шедевра, «принесённого, как высший дар, во снах». Чего же он добился? Не так уж малого. За 43 года, пока совмещал должности архитектора, художника, прораба, отказываясь от оплаты титанического труда, вкладывая жалованье в строительство, завершил фасад одного из трансептов, увенчанный четырьмя шпилями в форме муравейников термитов. Далёкие от мистической составляющей проекта, историки архитектуры усматривают в самобытности сделанного влияние так называемой мавританской стилистики. Так это только частично.
Гауди, синтезирующий в воображении лучшие достижения архитектурных школ и направлений, ещё раз подчеркнём, «полагался на продукцию собственного ведомого и ведущего мозга». В результате архитектура его стала столь же отстранённой и далёкой от традиционной, как геометрия Лобачевского от геометрии Евклида.
«Собор — вулкан, изливающий лаву, бескомпромиссная война, объявленная прямым линиям, сюрреализм, ничуть не унижающий, напротив, возвышающий над тленным и греховным миром земной суеты. Он глашатай вечных, не подвластных времени и разрушению ценностей Святой Троицы, Святого Семейства» — писал о незавершённом творении Гауди искусствовед Иосиф Гартман. Архитектор же, подобно мыслителям древности считавший мерилом совершенства сферу, говорил, что упорно стремится к преданию храмовому комплексу формы куриного яйца — этакого творящего алхимического начала бытия, этакой вещи в себе.
Подчёркивая данное утверждение необычайными архитектурно-строительными сложностями, не применяемыми доселе, «буйствующими потоками разноцветных отделочных, вытекающих друг из друга, наплывающих друг на друга камней» Гауди принял решение, нетипичное для соборов и церквей. Внедрил в сердцевину храма, наряду с великолепными культовыми помещениями, помещения светские — учебные заведения, дающие знания о природе вещей, окружающем мире, неземных мирах. И наряду с просветлением разума и совершенством духа в соборе должна была решаться не менее важная задача.
Для прихожан создавались залы, оборудованные снарядами для закаливания и физического совершенствования тела. Архитектор, понимая, что задача по воспитанию всесторонне развитого гармоничного гражданина без чтения и размышлений о прочитанном не достижима, обратился к жителям Барселоны с призывом: каждый обязан принести в библиотеку храма хотя бы одну книгу. С тем условием, что «процесс не должен прерываться, сколько бы не сменялось поколений».
Разумеется, первый, самый щедрый, книжный пай сделал Дон Аусебио Гуэль: «Другу моему, не спящему никогда, только опьянённому чем-то отдалённо напоминающим сон, с наставлениями являются великие просветлённые, представляющие разные церкви и ветви их. Он не принимает решений самостоятельно, полагаясь на волю святых наставников. Он великолепно прорисованными видит абрисы их лиц, что точно воплощается каменотёсами и резчиками в скульптурные группы, барельефы, горельефы, ордена. Минимум обязательных для библиотеки, учащих духовности и нравственности, книг был подобран мною, согласно списку, составленному Гауди по пробуждении, после того, как в дрёме он имел беседу с апостолом Павлом».
Возможен ли такой сверхъестественный вид наставничества? Современники архитектора, знающие не понаслышке о его аскетическом образе жизни, презрении к мирским благам и роскоши, не сомневались в том, что его «ведут и пестуют чистейшие всемогущие силы небесные» что при жизни он стал святым.
Иных взглядов придерживались те, кого Дон Аусебио Гуэль называл «быдло с претензиями». Его собственный управляющий, например, отзывался о лучшем друге господина так: «Я, не щадя живота, наполняю казну хозяина, а голодранец, возомнивший себя пророком, обирает его». Несправедливые слова! Антонио Гауди, Дон Аусебио Гуэль, тысячи безымянных бескорыстных жертвователей способствовали почти невозможному воплощению в камень, стекло, керамику, металл земных и вместе с тем возвышенных сказочных мечтаний гения — выходца из крестьянских низов.
И пусть кратко, но нужно очертить сияющий таинственным трепетным огнём облик собора-шедевра, «принесённого, как высший дар, во снах». Чего же он добился? Не так уж малого. За 43 года, пока совмещал должности архитектора, художника, прораба, отказываясь от оплаты титанического труда, вкладывая жалованье в строительство, завершил фасад одного из трансептов, увенчанный четырьмя шпилями в форме муравейников термитов. Далёкие от мистической составляющей проекта, историки архитектуры усматривают в самобытности сделанного влияние так называемой мавританской стилистики. Так это только частично.
Гауди, синтезирующий в воображении лучшие достижения архитектурных школ и направлений, ещё раз подчеркнём, «полагался на продукцию собственного ведомого и ведущего мозга». В результате архитектура его стала столь же отстранённой и далёкой от традиционной, как геометрия Лобачевского от геометрии Евклида.
«Собор — вулкан, изливающий лаву, бескомпромиссная война, объявленная прямым линиям, сюрреализм, ничуть не унижающий, напротив, возвышающий над тленным и греховным миром земной суеты. Он глашатай вечных, не подвластных времени и разрушению ценностей Святой Троицы, Святого Семейства» — писал о незавершённом творении Гауди искусствовед Иосиф Гартман. Архитектор же, подобно мыслителям древности считавший мерилом совершенства сферу, говорил, что упорно стремится к преданию храмовому комплексу формы куриного яйца — этакого творящего алхимического начала бытия, этакой вещи в себе.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 2 из 3
