Хрю-хрю

Я послушал Марусю. Душевность и участие сплетались в ее голосе в прочную бечеву убеждения. И чувствовалось в ее голосе что-то еще — неуловимо-необъяснимое, касающееся, казалось, нас двоих. Но что еще может быть между лесничим и мастером, кроме положенных на производстве отношений? Любовь? — смешно, амурные шашни по схеме: начальник — подчиненная? — но я не видел в Марусе женщину, достойную служебного романа. Бывает, конечно, свинка — золотая щетинка, но как водится, в соседнем лесничестве. Жалость? Вряд ли обуяло меня это всепоглощающее чувство, своих проблем хватало, меня бы кто пожалел, одни свиньи в чужих свинарниках чего стоили, не говоря о голове Кухлевского. И, тем не менее, в благодарность за доброе слово погладил я ее по щеке:

Мы сыграем с тобой еще в бадминтон!

Маруся смутилась, как девочка, веснушки аж потемнели на покрасневшем лице, заулыбалась беззубо, будто угадал я ее потаенное желание. Опустила голову, ковырнув ракеткой валявшуюся на тропинке сосновую шишку, прошептала:

Я буду ждать!

И побежала, не оглядываясь, как та же девочка — ножки выкидывались — вправо-влево, ручки размахивались влево-вправо, ракетка с веселым свистом рассекала воздух, словно перечеркивала ее прошлую, нелегкой женской судьбы, опостылевшую жизнь…

Титыч обитал на окраине Окоемова один. Во дворе стояла большая будка, вокруг нее земля была словно вскопана. Боясь сызмальства собак, прежде чем зайти, я хлопнул калиткой. Ни лая, ни гавканья. Хлопнув еще раз, и решился, вошел во двор. Из будки, звеня цепью, вылез огромный страшный кабан и спросил:

Выи-и?

Титыч! — охнул я, вспомнив вмиг заросли ельника, голову в каске. Ноги ослабли, я оперся на штакетник и не мог ни шага ступить, ни слова молвить.

Не дрейфь, начальник! — сказал кабан. Я раскрыл рот и замер. «Говорящий вепрь! Оборотень!»

Пойдем в дом! — усмехнулся оборотень. — Чайком угощу. В лесу подобрал я этого кабанчика. Охотники мать подстрелили. Загиб бы он…

Только сейчас приметил я Титыча, стоящего невдалеке от будки, возле дровника, с топором в руках.

Пойдем! — Он вбил топор лезвием в березовую чурку и вытирая руки о черный фартук, направился в дом.

Я перевел дух и юркнул следом мимо будки. Кабан трамбовал копытцем землю и тут же рыхлил ее рылом, но достать меня мешала цепь.

На столе, посреди комнаты блестел боками самовар, не электрический, а настоящий, на углях и с хромовым сапогом. Титыч в стенках самовара забавно отражался: глазки расплывались, нос расплющивался в пятачок. Он подал в больших с красными яблоками чашках чай, в розеточке с серебряными щипчиками кусковой сахар, баранки.

Он пил чай смачно, втягивая губами воду, покряхтывая от удовольствия.

Подражая Титычу, я тоже покряхтывал и, казалось, что так вот, покряхтывая — чай слаще.

Дело, Титыч к тебе! — не стал я юлить. — Хочу переговорить насчет свиней… Может, посоветуешь что, подскажешь?

Не брешут, значит, в Окоемове. — Титыч щипчиками взял два куска сахара, помочил в чае и, посасывая, отправил их в рот. — По стопам Андреича отправился, черепки коллекционируешь! Так?

Так, Титыч! — отвечал я как на духу. — Но коллекция пока мала для выставки. Всего четыре черепа.

Откуда четыре? — Титыч резко отставил чашку. Глазки немигающе сверлили меня. — Негра свинью продал, татарин и — все!

Я… да… я… — залепетал я, поняв что сболтнул лишнее — Один в кладовке нашел. От Андреича остался…

А еще один? — вскочил Титыч, нависая надо мной.

Еще один… — Мямлил я, не зная, как молвить страшное. Но Титыч вдруг улыбнулся просто и ободряюще:

Ладно, не дрейфь, начальник! Друг не выдаст, свинья не съест! Слышал я, что Кухлевского без головы хоронили.

К… как без г… головы? — только сейчас стал я понимать в какую историю влип. Череп Кухлевского у меня в кладовке, рядом с черепом Андреича, и никому не докажешь, что это не я… — что же делать? — не заметил, как подумал вслух.

Да, ситуация… — отхлебнул Титыч из чашки. — Ты пей, пей, чаек добрый!

Но меня несло:

Я хотел, чтобы те черепа, которые в кладовке, затерялись среди других, свиных и стал коллекционировать. Порфирий дал, Рустамов дал, Гайваз, сволочь, не дал. Где взять еще, не знаю! — я плакал. Нервное напряжение последних дней сказались и слезы текли как сопли — сами по себе — может ты, Титыч, — смотрел на него с надеждой и мольбой — зарежешь кабанчика, а?

Что? — Титыч поперхнулся. — Кабанчика?! — он закашлялся, кашель перешел в сардонический смех — зарезать! Ха-Ха! кабанчика! Накуси-выкуси! Ха-ха! Кабанчика! — он показал известную комбинацию из пяти пальцев. Глаза налились, то ли от кашля, то ли от смеха, кровью.

А совет дам! — он неожиданно стал серьезен. В душе потеплело. Титыч хороший. Титыч посоветует. Мерещилось, что я на приеме у доктора, заболел какой-то редкой болезнью и все надежды на чудо-эскулапа. Доктор знает, доктор спасет, доктор пропишет лекарство.

Свиней в Окоемово больше не найдешь. У кого есть — резать не дадут.

Выкрасть у Гайваза? — предложил я.

Зарежет. Не свинью — тебя! — усмехнулся Титыч. Он же чечен.

Или осетин… — загрустил я…