Хуже, чем ничего

Я могу, потому что мне так жаль вас, профессор. Так жаль!

— Хорошо, профессор, как скажете, — я поспешно соглашаюсь с вашим ультиматумом. А как тут не согласиться? Вы смотрите на меня так, будто мы с вами воюем, будто мы враги, и в нашем противостоянии вы снова одержали верх. Но это неправда, профессор Снейп. Мы на одной стороне. Я — на вашей стороне и буду на ней всегда. Вы не одна против всего мира. Нас двое.

— Ладно, Грейнджер, давайте серьезно. Чего вы хотите от меня? Опустим лирику про чувства и вернемся в материальный мир. Простыми словами: на что вы рассчитываете, что вы хотите получить?

— Я просто хочу быть с вами рядом, профессор, — я стараюсь, чтобы мой голос звучал одновременно искренне и не очень жалко. Не уверена, что у меня получается. Не уверена, что это вообще возможно. — Я бы хотела, чтобы вы тоже меня любили, но если это невозможно, пусть я хотя бы просто могла быть с вами.

Я не верю, что это невозможно. Я не верю, что человек может отказаться от любви. Вы просто не понимаете — пока что не понимаете, — что я вам предлагаю. Но вы обязательно поймете!

— Допустим, — вы устало закрываете лицо руками. Я утомляю вас. Это плохо. — А что вы можете мне за это дать, Грейнджер?

Вопрос застает меня врасплох, хотя, казалось бы, я знала, с кем имею дело. Конечно, вы будете искать выгоды для себя. И конечно, я не могу ответить, что могу дать вам свою любовь. Потому что она вам не нужна. Вам так кажется.

— Я… я не знаю, профессор. Но я готова дать все, что угодно. Если это в моих силах, — поспешно оговариваюсь я. Иначе вы, конечно, потребуете чего-нибудь невыполнимого.

— Все, что угодно, — медленно повторяете вы и встаете из-за стола. Вы подходите так близко, как никогда раньше не подходили. Я не знаю, что именно мне удалось сделать правильно на этот раз, но это не сон, вы действительно запускаете пальцы в мои волосы, и тихо переспрашиваете, почти касаясь губами моей щеки: — В самом деле, мисс Грейнджер?

— Да, профессор, — говорю я, чувствуя, что меня начинает трясти — от волнения, от вашего присутствия так близко, от пальцев в моих волосах и от того, что все оказалось так просто, так быстро, куда быстрее и проще, чем я думала. Я уже почти победила.

Твои волосы будто специально созданы для того, чтобы запускать в них пальцы, запутываться там, где-то у затылка, и потом тянуть, тянуть, запрокидывая твою голову. Осознаешь ли ты, насколько ты сейчас в моей власти? Или тебе все еще кажется, что это такая игра, которую можно будет прервать в любой момент? «Что угодно», говоришь? Грейнджер, ты просто слабо представляешь, чего я могу от тебя потребовать. Уверена, твои фантазии дальше объятий с поцелуями даже не заходили. И любое такое действие — это, разумеется, проявление настоящей любви. Твоя победа. Есть чем гордиться, о да.

А я — я думаю, почему бы и нет. В конце концов, ты не так уж дурна собой, хоть и не сравнишься с Лили. И не так уж часто молодые девушки сами являются ко мне, чтобы предложить мне себя — то есть, конечно же, свою любовь. Конечно. Мерлин, Грейнджер, что надо с собой сделать, чтобы оказаться во власти такого рода иллюзий, чтобы не видеть, насколько все это пошло, неприглядно, бессмысленно? Мне жаль тебя, потому что ничего, кроме жалости, ты не заслуживаешь. Но я все равно тебя не прогоню.

— Ты же понимаешь, что у меня нет любви для тебя, Грейнджер. У меня вообще нет никаких добрых чувств для тебя. Разве что немного жалости, — говорю я перед тем, как запустить руку тебе под юбку.

— Это лучше, чем ничего, — отвечаешь ты и подаешься вперед, еще ближе ко мне. Неплохая попытка — и так и быть, я сделаю вид, что не замечаю, как тебя трясет. Но ты ошибаешься, Грейнджер. Жалость вовсе не «лучше, чем ничего». Она хуже, чем ничего. Гораздо, гораздо хуже.