Хвойник

В воздухе пляшут ледяные кристаллики. Ветер шумит, раскидывает их по округе и сгоняет в вихри. Его стылое дыхание раскрашивает лицо старухи, что сидит на лавке у забора. Холод щекочет кожу, пускает корни в теле. Пар изо рта на мгновение застывает в морозной дымке и только потом растворяется в черноте. Под валенками скрипит снег.

Со стороны заброшенных участков раздается лай. Сквозь метель семенит худощавая дворняга. На ее шерсти морозная корочка, лапы подгибаются, нижняя челюсть подрагивает. Собака подбегает к лавке, виляет хвостом. Гавкает в знак приветствия, но держится на расстоянии.

— Замерзла, бедненькая? — спрашивает старуха, и голос тонет в завываниях ветра.

Собака похожа на всех дворняг одновременно. Старуха вспоминает Чуньку, которую давным-давно подобрал дед. Вспоминает, как варила ей еду, как расчесывала шерсть и состригала колтуны. Как приучала к цепи, к командам… И как вынимала из мертвой собаки неестественно крупные зеленые иглы.

— Беги отсюдова. Подобру-поздорову.

Но дворняга, будто успокоенная скрипучим голосом, подходит вплотную и сворачивается клубком между валенками. Старуха вздыхает.

— Холодно, — говорит она, поглаживая собаку.

— Он всегда приходит, когда холодно. Четвертую ночь жду.

Старуха не сводит глаз с лесной чащи, где друг на друга наползают елочные шпили. Где будто бы двигается что-то между стволов.

Деревня давно спит. Не видно огней в покосившихся избах, не слышно голосов. Снежинки заполняют конус света под уличным фонарем, словно туча белесых насекомых. Старуха зажмуривается, преграждая крупным хлопьям путь к глазам. Кожа лица грубеет, застывает морщинистой маской.

Вдруг собака поднимает голову и всматривается в чащу. Рычит. Из леса что-то выбирается на снег. Белый ковер темнеет, на нем расплывается чернильное пятно. Там словно растет огромный муравейник, к которому отовсюду стекаются песчинки-муравьи. Чернота распухает, раздувается, пробует разные формы, из нее вытягиваются изломанные конечности, головы, пасти.

Старуха крестится и шепчет молитвы. Лицо полыхает огнем, губы не слушаются, смерзаются железом. Она поднимается, стягивает варежку и достает из недр телогрейки газетный сверток. Собака на секунду переводит взгляд на старуху, облизывается. Она наверняка чует запах, просто не может не чуять мяса… Но страх сильнее голода. Дворняга скулит, лезет под лавку, вжимается в забор, в снег, трясется всем телом. А чернота начинает приближаться.

— Нельзя бояться, нельзя…

Существо не имеет постоянного облика. Оно волочится по морозному покрывалу сгустками мрака, черным смерчем движется вместе с ветром, фантомными отростками цепляется за облезлые деревья, заборы. Это сама тьма, в которой копошатся миллионы хвойных иголок.

— Сейчас, Хвойник, обожди.

— Старуха достает из свертка отрезанную кисть и бросает подношение в чернильный вихрь.

— Вот, забирай… Все забирай. И пропади пропадом.

Тьма обволакивает ее, заслоняя от ветра, от снега, от холода. Пряча от мира живых. Обнимает нежно, что-то шепчет. Старуха зажмуривается изо всех сил, едва удерживаясь на ногах. Она чувствует, как хвоинки врезаются в тело, царапают кожу, лезут под веки. Пытаются открыть ей глаза, чтобы… Но старуха не хочет смотреть, не хочет встречаться взглядом с чудовищем, не желает проваливаться в безумие. И пока у нее хватает на это сил.

Хвойные иголки отлипают от нее. Возвращаются звуки, запахи. Старуха приоткрывает глаза — вокруг пусто. Она со стоном падает на лавку и снова крестится. Разрезающий полотно сумрака фонарный луч вылавливает в ночном небе хороводы снежинок. По дороге бежит поземка. Белое перемешивается с черным как ни в чем не бывало.

— Отвадила… откупилась… Эй, слышишь?

Она нагибается и гладит собаку, тормошит. Но та уже не шевелится, в остывающем теле похозяйничала смерть. Старуха всхлипывает, выдыхает шумно.

— Нельзя бояться.

Она знает, что сегодняшняя ночь станет для кого-то последней. Смерть так и будет приходить сюда каждую зиму, перед самым Новым годом. До тех пор, пока из труб струится дым, пока на заметенных двориках гремит детский смех или ругань взрослых, пока есть хоть одна живая душа, Хвойник не оставит горстку затерянных среди сибирских лесов поселений.

Старуха поднимается и идет к калитке. Домой. Проведать то, что осталось от мужа. Старика все считают пропавшим, но именно с него все и началось много лет назад. Под Новый год он принес из леса елку — настоящую красавицу. Стройную, высокую, с мягкими широкими лапами. Ее так и тянуло наряжать, обнимать, точно любимую дочурку. Вот только дерево оставалось ледяным даже в натопленной избе. От него шел странный запах — будто аромат хвои старательно перебивал вонь разложения. Рядом с елкой усиливалась головная боль, ныли суставы, накатывала тошнота. По ночам с деревом что-то происходило.