Ночь опускается на деревню, будто укрывая ее одеялом. Колючим, как пришедший с сумерками мороз. Снежное крошево заметает дорогу и прячет старую автомобильную колею. В сугробах исчезают проложенные людьми тропки. Белое пожирает черное, пока черное пожирает белое. Словно две змеи, пытающиеся проглотить друг друга.
Старуха давно бросила попытки убедить людей в том, что новогодние смерти — не совпадения. Она просто доживает свой век, как умеет. Как уже привыкла. Никому не нужная деревенская сумасшедшая.
Она закрывает дверь на крючок. Снимает телогрейку, скидывает валенки. Подбрасывает дров в печь, хотя знает, что этой ночью не прогнать холод. Заходит к старику и долго смотрит на искалеченное, высушенное, почти невесомое тело на кровати. Тихонько плачет. Она уже много лет поддерживает в нем жизнь, а под Новый год вспоминает войну и полученные там навыки: санчасть, операции в полевых условиях, ампутантов…
Она идет к себе в комнату и ложится в постель прямо в одежде. Заворачивается в одеяло из верблюжьей шерсти, готовясь встречать сны. Сны, которые будет показывать он. Заметенные снегом хвойные леса в темноте. Бесконечные зеленые верхушки — точно острия гвоздей, вбитых в наш мир из-под земли. Люди, по старому обычаю срубающие елки на Новый год… И огонь, который освобождает заточенных в древесных стволах существ.
Снаружи заглядывает чернота. Вверх по стеклу хвойным ковром ползут иголки. Ветер зовет, шепчет сквозь оконную раму, повторяет жуткое, неправильное слово.
— Аммаамамаа…
Старуха пытается не вслушиваться, не всматриваться, не думать о том, почему Хвойник позволил им жить. Нужно просто дотерпеть до утра и на целый год забыть эту ночь, как кошмарный сон. Как страшную сказку, которой пугают непослушных ребятишек.
Жили-были старик со старухой, и не было у них детей…