Hwyfar

Я попытался его догнать, мне совсем не хотелось оставлять его одного в таком состоянии, да и — чего греха таить — остаться здесь одному тоже, но Арранз каким-то образом умудрялся оставаться на несколько шагов впереди, пока не исчез за ближайшим поворотом. Дьявол! Я же совсем не представлял, где я. Нужно было отсюда выбираться и скорее. Я чувствовал себя до ужаса неуютно посреди этой разношерстной толпы и буквально кожей чувствовал обращенные на меня вгляды — липкие и холодные. Чувствовал, но не видел, и от этого было только страшнее — не знание, откуда может прийти опасность, просто сводило с ума. Ох не вовремя Арранз решил сбежать, но злиться на него почему-то не получалось, пусть я и имел полное на это право.

Как на зло, я не захватил с собой ни деньги, ни телефон, ни вообще хоть что-то, и полагаться приходилось только на себя. Я уже хотел спросить кого-то из прохожих, кто более менее выглядел как человек, подсказать мне дорогу, но все они по непонятным мне причинам сторонились меня, обходя по широкой дуге. Раз уж я все равно не знал, куда идти, мне было все равно в какую сторону двигаться, и ничего не оставалось, кроме как просто брести в неопределенном направлении в надежде выйти хоть на какой-то знакомый мне ориентир, стараясь при этом сильно не шарахаться от проходивших мимо меня жемчужных силуэтов. Сердце гулко стучало, грозя пробить собой ребра, в глазах периодически двоилось, а я преуспел лишь в том, чтобы заблудиться еще больше.

Каким-то непостижимым чудом чертову прорву времени спустя мне удалось выйти на знакомый заброшенный кинотеатр, и еще никогда в жизни я не был настолько рад видеть это здание, как в тот момент. Как это ни странно, но кроме людей рядом никого почти и не было, и я посчитал это добрым знаком. Мне бы дойти до дома и там уже отлежаться, но все во мне противилось этому решению — я должен был убедиться, что с Арранзом все хорошо, и что он не исчез где-то по дороге. Что он все еще есть в этом мире.

Пусть до его дома было немного ближе, я все же решил сперва проверить его квартиру. Я шел, от усталости не чувствуя ног, но все же упрямо не сдавался. Я упустил тот момент, когда среди людей больше никого кроме людей не осталось, но когда заметил, что все снова стало по-старому, не мог не порадоваться временности эффекта. Я бы просто не выдержал, если бы это было навсегда, пусть мне сперва и было любопытно посмотреть, как изменились бы Факунд, Сильен, Сарфф и остальные.

По нужному адресу я оказался уже поздним вечером. Вознеся хвалу тому, кто в свое время придумал лифт, я искренне порадовался, что мне не пришлось подниматься по всем этим ступенькам — сил моих едва хватало на то, чтобы не уснуть прямо в лифте и все же сделать несколько шагов по направлению к квартире Арранза. Дверь на этот раз была не просто не заперта на замок, но еще и слегка приоткрыта, и будь у меня больше сил и желания, я бы непременно высказал Арранзу все, что думал по этому поводу — я имел все основания считать, что это уже перебор. Впрочем, у меня не нашлось ни того, ни другого, и я молча скользнул внутрь с твердым намерением остаться на ночь. Меня уже не волновали ни этические вопросы, ни возможные возражения хозяина этой квартиры; все, о чем я мечтал — упасть на любую для сна пригодную поверхность, и чтобы весь мир отвязался от меня на ближайшие несколько суток.

Я был в полушаге от выполнения этой незатейливой мечты, если бы не одно но… И об это самое «но» разбились все мои планы, все мое недовольство, даже усталость и та отошла куда-то на второй, а то и третий план. Привычную тишину подменила собой музыка, не похожая ни на что ранее мною слышанное. Издаваемая незнакомым мне инструментом мелодия сперва показалась мне резкой и монотонной, порой напоминая своим звучанием жужжание рассерженной пчелы, но какое-то время спустя я понял, что даже такая, она была полна эмоций и чувств. Неспокойная, тревожная, надрывная, мелодия, казалось, была насквозь пронизана тоской. Но не той, что ассоциировалась со светлой грустью, нет. Скорее она звучала, как разлитое по нотам глухое, бессильное отчаяние. Показавшаяся сперва почти неприятной, музыка, чем больше я вслушивался, прошивала насквозь, заставляя что-то замирать и сжиматься внутри. Игравший явно вкладывал в нее всего себя, всю свою душу.