Hwyfar

Последнее, что я помню — как я на него орал, потом в моей памяти словно белое пятно, а очнулся я от глухого стона и с ощущением чужих губ на своих. Прошло еще несколько мучительно долгих секунд, пока я не осознал, что стон был мой, а целовал я Арранза. Или он меня — сложно было сказать, настолько пылко мне отвечали. Отстраненно подумалось, что уж от него я никак такой страсти не ожидал. Вернув хоть в каком-то базовом виде способность мыслить, я отскочил от него, как ужаленный. Рука автоматически потянулась к губам, будто этот бессмысленный жест мог каким-то магическим образом отменить произошедшее, но я все же смог себя пересилить, вместо этого сжимая пальцы в кулак с такой силой, что побелели костяшки — хватит и того, что я совсем не контролировал свои противоречивые эмоции, которые мне наверняка не удалось скрыть.

Я не понимал, что сейчас только что произошло, это должно быть какая-то ошибка! Мелькнула отстраненная мысль, что я, верно, должен был что-то сказать, но в голове было до странного пусто. Арранз был безмолвен, а в эмоциональном плане он мог дать фору любой статуе — настолько закрытым он казался. Еще никогда секунды не тянулись настолько долго. Он молчал, я все никак не мог найти ни объяснения, ни оправдания произошедшему и, не придумав ничего лучше, я просто развернулся и ушел.

Я был слишком сбит с толку, чтобы продолжать злиться, но это едва можно было считать победой. Я, конечно, хотел успокоиться, но не так же! То, что я тоже весь в крови, я уже понял в такси и поблагодарил небо за то, что Арранз не человек, и кровь у него не красная — таксист в жизни не догадается, чем я испачкан. Если вообще что-то увидит. Домой я скорее прокрался, чем зашел — таксист может и не знал, что кровь бывает другого цвета, а вот Сильен был очень даже в курсе, и, к счастью, хоть тут мне повезло, и я успел избавиться от следов и вещдоков до того, как мое дома присутствие заметили.

Милдред — от др.-англ. milde (нежный, мягкий, милостивый) +?r?? (сила, мощь).

— Послушай, это переходит уже все границы! — возмущался Сильен. — Мало того, что ты превратил наш дом неизвестно во что — сюда теперь ни гостей привести, ни самому зайти без тени страха и опасений…

— Вот и не надо сюда никого водить, у нас не проходной двор, — устало встрял я.

Вместо того, чтобы проводить время не то со своими друзьями, не то с Джереми, не то как угодно еще, братец решил, что я слишком хорошо и весело живу, а значит это надо было срочно исправлять, чем он и занялся в своей новоприобретенной излюбленной манере — мы ссорились. Точнее, ссорился со мной он, а я пытался понять, зачем ему это понадобилось.

— … так ты еще втягиваешь во все это моего Джерри, — продолжил он, совершенно меня не слыша. — Понимаешь? Моего Джерри! Тебе не над кем издеваться?

— Все это сугубо добровольно, — флегматично возразил я. Сильен начал повторяться, и эту часть его упреков я уже слышал; мне оно и в первый раз было неинтересно слушать, а уж второй подавно. — Никто никого не похищал с мешком на голове, связанного и в наручниках.

Сильен как-то странно на меня посмотрел, но не нашелся, что возразить.

— С тобой просто невозможно нормально разговаривать, — пожаловался он, когда понял, что свой вклад я в этот бессмысленный разговор вносить не собираюсь. — Ты все перекручиваешь! Когда говоришь с тобой о важных вещах, так ты или не слушаешь, или ведешь себя так, словно это какая-то чепуха, и ты смертельно от нее и от меня устал! Я уже давно не ребенок, чтобы так ко мне относиться!

— У нас разное понимание важности происходящего. Да, по возрасту ты уже не давно ребенок, но создается такое впечатление, что из детства ты до сих пор не вырос. Хочешь, чтобы к тебе относились как к взрослому, тогда и веди себя соответствующе.

— Соответствующе, — передразнил меня он. — Это то есть как ты, а? — довольно едко уточнил он, словно быть таким как я — это не то что-то неприличное, не то и вовсе преступление.

— Как я у тебя все равно не выйдет, даже если попытаешься. Так что взрослей сам.

— Ты просто невыносим, ты знаешь? Как тебя вообще Джерри умудряется выносить!

— Почему бы тебе не спросить это у него, а не закатывать скандалы мне?

С донельзя оскорбленным видом он ушел, а я смог, наконец, выдохнуть спокойнее. От излишне переменчивой натуры моего дорогого брата у меня болела голова и отключалась способность к логическому мышлению. Прихватив с собой пачку сигарет, я отошел к разбитому окну и, немного подумав, закурил. Может, хоть так получится ненадолго абстрагироваться от действительности.

— И что ты делаешь? — поинтересовался Факунд, заходя в кабинет.

— Как видишь, приобщаюсь к пагубным человеческим привычкам, — меланхолично ответил я, делая очередную затяжку.

— А, это не сон и не ожившая галлюцинация, уже хорошо. Зайдем с другой стороны, — весело произнес он, — откуда у тебя такое богатство?

— У Сильена изъял. Прочитал ему длинную лекцию на тему «Курение — это плохо, или Почему не стоит перенимать чужие глупости». Будешь? — спросил я, кивая на почти полную пачку.