И снова в Ангбанде весна

Глаурунг подполз к окну, прошуршав чешуйчатым брюхом по россыпям монет. Подняв брошь к свету, он повертел ее так и этак, рассматривая ее своим бездонным золотым глазом, — брошь вспыхивала, искрилась, пламенела зеленым огнем даже в невыгодном — по мнению дракона — свете утреннего солнца, и рассыпала вокруг веселые изумрудные блики, целыми снопами отражающиеся от золотой чешуи Глаурунга. Глаурунг вспомнил, как такие же искорки вспыхивали в глазах повелителя Саурона, когда тот смотрел на него, — восхитительные зеленые искорки, всегда напоминавшие дракону сверкание изумрудов… Повелитель Саурон называл Глаурунга «своей ящеркой» и смотрел на него точь-в-точь так, как Глаурунг смотрит сейчас на особо дорогие его сердцу сокровища… Глаурунг еще раз повернул брошь, заставив ее вспыхнуть ослепительным зеленым пламенем. С удивлением он почувствовал, как по телу разливается уже забытое им томление: глаза дракона, привыкшие к полумраку сокровищницы, слепило весеннее солнце, из окна доносился упоительно-сладкий аромат цветов и свежих трав, восторженно щебетали птицы, и Глаурунг вдруг ощутил — всем своим существом — что в Ангбанд пришла весна.

Он фыркнул, даже самому себе не желая признаться, что его, Великого Червя, Пращура драконов, могла взволновать какая-то там смена сезонов; но от окна все-таки не уполз, а остался лежать под столбом света, нежась в солнечных лучах. Сквозь птичий гомон Глаурунг различил чье-то возмущенное стрекотанье и знакомый вкрадчивый голос; усмехнувшись своей догадке, он приподнял голову и посмотрел в окно, но с этого положения смог увидеть только пышную массу вишневого цвета, белого, невесомого, точно облако, — ветер трепал ее, срывал лепестки, и они еще долго носились в воздухе, как крохотные белые бабочки. Глаурунг хотел было вновь опустить голову на лапы и погрузиться в сладостные воспоминания о юности, нежно поглаживая брошь, но в этот момент чуткий слух дракона уловил неясный шум, шепот, треск разрываемой одежды, а вслед за этим — новый поток стрекотания, еще более громкого и яростного. Любопытство в Глаурунге пересилило его обычную лень; он приподнялся, с трудом подтянул свое громадное тело к окну и, толкнув носом ставни, высунулся наружу.

В тот же миг на него обрушился внешний мир — весенний, цветущий, щебечущий, сияющий обновленным светом; тысячи звуков и запахов, тысячи красок и отблесков, тысячи неуловимых вибраций воздуха вспыхнули перед Глаурунгом, и несколько мгновений он купался в них, как когда-то в юности купался в холодном горном озере, ныряя с головой и поднимая тучи брызг… Его, привыкшего к нерушимой стройной гармонии сокровищницы, оглушило это пестрое, шумное разнообразие; забыв о причине своего любопытства, он жадно вглядывался, вслушивался, внюхивался, постепенно припоминая себя самого — того юного дракончика, что сбегал из Ангбанда и устремлялся навстречу солнцу и ветру, наслаждаясь растущей своей мощью и ослепительным чувством бескрайней свободы.

Внезапно что-то заставило Глаурунга вынырнуть из разноцветной круговерти воспоминаний. Он вытянул длинную шею, высовываясь из окна еще дальше, и вскоре заметил какую-то возню в глубине сада. Сфокусировав взгляд, Глаурунг увидел беседку, утопавшую в вишневом цвете; в тот миг, когда Глаурунг понял, что помнит, помнит эту беседку, и эти деревья вокруг, и даже эти узоры на куполе, из беседки вылетел тощенький (Глаурунг так и определил про себя — «тощенький») высокий подросток, зло крикнул что-то через плечо и, приняв свой собственный драконий облик, взмыл в воздух.

Теперь Глаурунг его узнал — да и как было не узнать Анкалагона, первого крылатого дракона, новое изобретение Мелькора и его главное тайное оружие! Глаурунг проследил за неровным, рваным полетом юного дракона и пренебрежительно фыркнул: черный, поджарый, длинномордый дракончик кружил над садом, в ярости сбивая вишневый цвет и пыхая облачками дыма, в которых лишь изредка проскакивали искры. И это — достояние Ангбанда? Подумать только — крылатое недоразумение, бесцельно нарезавшее круги над садом, — его, Глаурунга, отпрыск!