Меня жжет изнутри. Ком, размером с наковальню, застрял в глотке и отказывается отступать. Снизу вверх меня пробирает дрожь — колени более не слушают и сколько бы усилий я не прилагал, они все так же дрожат. Куда подевалась моя сила воли? Хотя не думаю, что она когда-то была.
40 мин, 11 сек 4530
Я все еще лежу на полу. Закрыв шторы я нахожусь в изолированном пространстве, но я не чувствую себя одиноким. Сложно сказать, сколько прошло времени. Передо мною моя онемевшая рука. Рука из воска. Я смотрю на нее как на чужую и думаю: «Мне ли она принадлежит?». Тихий шепот проникает в ушную раковину: «Я становлюсь невидимкой. Я чувствую себя так, будто мир игнорирует меня. Словно я уже вышел из игры. Я бесполезен и не поддаюсь ремонту».
Я думаю о нашей семье. Семейные узы это всегда сложно. Я помню, как мы играли в монополию. Казалось бы, что может быть проще и незатейливее? Я тогда был в начальной школе, папа становился популярнее, а мама была просто счастлива. Игра состоит из поочередных ходов игроков, скупки карт. Выигрыш зависит от обдуманных покупок и правильного решения проблем. Смысл монополии в выживании? Я помню, как мне попалась самая хорошая карта в игре, с ней я был непобедим. У папы напротив — была ужасная ситуация, он проигрывал. Смысл монополии в имитации? Я мог бы, и даже хотел, отдать ему эту карту. Но тогда я погибну сам. Я мог бы дать карту, с условием иммунитета, но тогда под удар подставляется моя мама. Ужасно играть со своей семьей. Смысл — выжить, превзойти и разорить конкурентов. Это далеко не семейная игра.
«Знакомые вещи кажутся чужими, и наоборот» — настойчиво повторяет мне шепот.
Я думаю о проблемах людей. Многие люди, подвергаясь отчаянию, начинают придумывать оправдания другим человеческим особям. Вы недооцениваете возможность людей мечтать. От плохой жизни человек начинает задаваться вопросами «За что?», «Почему я?». И придумывать невероятные логические цепочки. Люди не могут понять, что на самом деле все просто. Почему тебя не повысили? Да потому что ты бездельник, а не от того, что начальник козел. Почему от тебя ушла жена? Не нужно бежать к гадалке за советом. Все просто — она тебя не любит.
«Новое утро — новая жизнь» — нежно шепчет Адам.
Иногда люди попадают в столь тяжелые ситуации, что не могут принять правду. Им настолько невыносимо наблюдать за действительностью, что они закапываются в своих убеждениях все глубже и глубже, пока не поверят в собственные слова. Например, ему стыдно, что его избил и обокрал уличный сорванец, и тогда он рассказывает, что он дрался за честь девушки. К тому же, сразу против троих. И был героически одолён в бою. Рассказав эту история более десятка раз, он потихоньку начинает верить в ее существование.
«Я не чувствую себя полноценным без него. Это странно звучит, но я даже не чувствую себя собой» — цитирует меня до горечи сладкий голос Адама.
Адам умер пять дней назад. Марк умер в тот же день. Когда живешь под постоянным гнетом, жизнь становиться невыносимой. Когда не видишь и малейшего шанса на исполнение мечты, жизнь лишается смысла. А имела ли она смысл вообще?
«Смотришь на Якова, затем на Адама, и не знаешь кто из них является твоим отцом».
Адам и Марк похожи на две стороны монеты. Форма одна, содержание разное. Орел и решка. Две противоположные фигуры на шахматной доске. Теперь я понимаю, откуда взялся Адам в моей жизни. Я начинаю стягивать бинт с лица. Моя восковая рука выглядит так же, как и рука на картине. Вглядываюсь в лицо Адама и вижу в нем Якова. Вижу в нем себя.
— Одного сына тебе не хватало, решил еще и меня эксплуатировать. Но зачем же нужно было меня убивать? — издевается надо мною плутливый натурщик.
— Я не убивал тебя, Адам. Ты наглотался таблеток.
— Не убивал меня? Но это определённо ты стал причинной смерти Марка.
— Марк не выдержал давления холодных пальцев жестокой жизни, которая с забавой наблюдала над его тщетными попытками изменить свое бесталанное естество, но в итоге все-таки раздавила его. Я был отрешен от него, — со слезами на глазах говорю я.
— Меня полностью поглотила работа над картиной. Я… Я раскаиваюсь.
— Ты не оказывал никакой поддержки ему, неудивительно, что он спрыгнул с крыши.
— Я не хотел этого!
— Как же, — сверкают сапфировые глаза Адама.
— Дай угадаю, со своей верной и любящей женой ты тоже не хотел ругаться? Ты не виноват?
— Офелия? Но я же думал, что… — моя восковая голова тоже начинает таять, и я с трудом произношу слова.
— Что это ты.
— Обрек жену на одинокую жизнь, довел сына до суицида, убил воображаемого друга — не малые заслуги.
— О последнем не сожалею, — глухо отрезал я.
— Как ты думаешь, что поможет искупить твои грехи?
— Без понятия. Я совершенно убит и не могу думать.
— Именно. Убей себя. Здесь и сейчас, — настаивает Адам.
— Ведь ты уже делал это. Это ты наглотался таблеток тогда. Доведи начатое до конца.
Я молча иду за пистолетом. Черным, металлическим, тяжелым пистолетом девятого калибра. Восковая рука хватает его и несет к мольберту. Моя ли это рука? Я снова всматриваюсь в картину. Дуло пистолета направлено прямо в мой мозг. Прежде, чем Адам нажмет на курок, я вспоминаю всю историю сначала.
Я думаю о нашей семье. Семейные узы это всегда сложно. Я помню, как мы играли в монополию. Казалось бы, что может быть проще и незатейливее? Я тогда был в начальной школе, папа становился популярнее, а мама была просто счастлива. Игра состоит из поочередных ходов игроков, скупки карт. Выигрыш зависит от обдуманных покупок и правильного решения проблем. Смысл монополии в выживании? Я помню, как мне попалась самая хорошая карта в игре, с ней я был непобедим. У папы напротив — была ужасная ситуация, он проигрывал. Смысл монополии в имитации? Я мог бы, и даже хотел, отдать ему эту карту. Но тогда я погибну сам. Я мог бы дать карту, с условием иммунитета, но тогда под удар подставляется моя мама. Ужасно играть со своей семьей. Смысл — выжить, превзойти и разорить конкурентов. Это далеко не семейная игра.
«Знакомые вещи кажутся чужими, и наоборот» — настойчиво повторяет мне шепот.
Я думаю о проблемах людей. Многие люди, подвергаясь отчаянию, начинают придумывать оправдания другим человеческим особям. Вы недооцениваете возможность людей мечтать. От плохой жизни человек начинает задаваться вопросами «За что?», «Почему я?». И придумывать невероятные логические цепочки. Люди не могут понять, что на самом деле все просто. Почему тебя не повысили? Да потому что ты бездельник, а не от того, что начальник козел. Почему от тебя ушла жена? Не нужно бежать к гадалке за советом. Все просто — она тебя не любит.
«Новое утро — новая жизнь» — нежно шепчет Адам.
Иногда люди попадают в столь тяжелые ситуации, что не могут принять правду. Им настолько невыносимо наблюдать за действительностью, что они закапываются в своих убеждениях все глубже и глубже, пока не поверят в собственные слова. Например, ему стыдно, что его избил и обокрал уличный сорванец, и тогда он рассказывает, что он дрался за честь девушки. К тому же, сразу против троих. И был героически одолён в бою. Рассказав эту история более десятка раз, он потихоньку начинает верить в ее существование.
«Я не чувствую себя полноценным без него. Это странно звучит, но я даже не чувствую себя собой» — цитирует меня до горечи сладкий голос Адама.
Адам умер пять дней назад. Марк умер в тот же день. Когда живешь под постоянным гнетом, жизнь становиться невыносимой. Когда не видишь и малейшего шанса на исполнение мечты, жизнь лишается смысла. А имела ли она смысл вообще?
«Смотришь на Якова, затем на Адама, и не знаешь кто из них является твоим отцом».
Адам и Марк похожи на две стороны монеты. Форма одна, содержание разное. Орел и решка. Две противоположные фигуры на шахматной доске. Теперь я понимаю, откуда взялся Адам в моей жизни. Я начинаю стягивать бинт с лица. Моя восковая рука выглядит так же, как и рука на картине. Вглядываюсь в лицо Адама и вижу в нем Якова. Вижу в нем себя.
— Одного сына тебе не хватало, решил еще и меня эксплуатировать. Но зачем же нужно было меня убивать? — издевается надо мною плутливый натурщик.
— Я не убивал тебя, Адам. Ты наглотался таблеток.
— Не убивал меня? Но это определённо ты стал причинной смерти Марка.
— Марк не выдержал давления холодных пальцев жестокой жизни, которая с забавой наблюдала над его тщетными попытками изменить свое бесталанное естество, но в итоге все-таки раздавила его. Я был отрешен от него, — со слезами на глазах говорю я.
— Меня полностью поглотила работа над картиной. Я… Я раскаиваюсь.
— Ты не оказывал никакой поддержки ему, неудивительно, что он спрыгнул с крыши.
— Я не хотел этого!
— Как же, — сверкают сапфировые глаза Адама.
— Дай угадаю, со своей верной и любящей женой ты тоже не хотел ругаться? Ты не виноват?
— Офелия? Но я же думал, что… — моя восковая голова тоже начинает таять, и я с трудом произношу слова.
— Что это ты.
— Обрек жену на одинокую жизнь, довел сына до суицида, убил воображаемого друга — не малые заслуги.
— О последнем не сожалею, — глухо отрезал я.
— Как ты думаешь, что поможет искупить твои грехи?
— Без понятия. Я совершенно убит и не могу думать.
— Именно. Убей себя. Здесь и сейчас, — настаивает Адам.
— Ведь ты уже делал это. Это ты наглотался таблеток тогда. Доведи начатое до конца.
Я молча иду за пистолетом. Черным, металлическим, тяжелым пистолетом девятого калибра. Восковая рука хватает его и несет к мольберту. Моя ли это рука? Я снова всматриваюсь в картину. Дуло пистолета направлено прямо в мой мозг. Прежде, чем Адам нажмет на курок, я вспоминаю всю историю сначала.
Страница 11 из 11
