Меня жжет изнутри. Ком, размером с наковальню, застрял в глотке и отказывается отступать. Снизу вверх меня пробирает дрожь — колени более не слушают и сколько бы усилий я не прилагал, они все так же дрожат. Куда подевалась моя сила воли? Хотя не думаю, что она когда-то была.
40 мин, 11 сек 4528
— Удивительное заявление, ведь вы у нас никогда и не работали. Так что не задерживаю.
Такого ответа я не ожидал, и ответить было особо нечего, поэтому я просто молча развернулся и ушел. Надо же, «вы у нас никогда и не работали». Да, я не был работником месяца, но позвольте, каждый хочет, чтобы его труд ценили. Настроение существенно упало, и я решил поспешить в обитель вымысла и маскарадов. Взбежал по мраморным ступенькам, ведущим к новой жизни, и залетел в класс. Сейчас тут было слегка мрачно — свет не был включен, и в атмосфере полумрака задумчиво стоял преподаватель, рассматривая стопку бумаг в руках. Только подле его стола горела одинокая лампа. Я поздоровался и спросил: «Можно ли начать раньше?».
— О, это ты, — он обернулся и поправил свою прическу. Он говорил очень тихо, почти шептал.
— Я сейчас занят, сходи пока что на регистрацию в третий кабинет.
Там сидела очень статная женщина за компьютером. Я стал бережно заполнять анкету, раздумывая, какой псевдоним хорошо подошел бы мне.
Я вот подумал, неплохо было бы притвориться кем-то другим. Думаю, и искренне надеюсь, что не ошибаюсь, у меня отлично получается притворяться. Иначе я б и не совался в этот прелестный мир перевоплощения. Выбирая псевдоним, я могу стать кем-угодно — американцем, французом, итальянцем. Внешность будет указывать на истинные корни, но люди узнают обо мне нечто иное, возможно необычное, и это привнесет особый интерес к моей таинственной персоне. Это невероятно и потрясающе, ведь в данный момент я собираю сам себя по обрывистым кусочкам бракованного пазла. Я создаю образ, который вскоре будет у всех на виду, и он может быть таким, каким я захочу его сделать. Лишь я и только я. Неизведанная ранее ответственность меня более чем забавляет. Может, Рик Морган? Или Морган Рикман? Феликс Броков или Эллиотт Маккензи? Я могу быть кем угодно и эта угодность доселе не радовала меня, ибо все всегда решалось за меня кем-то другим. Отныне все по-другому. Теперь я сам вершитель своего настоящего.
Я возвращаюсь в класс и изображаю короля. Движения кистей становятся легкими, плавными, величественными. Я представляю, что у меня есть тысячи слуг, и мое лицо преображается. Подбородок приподнят как у сфинкса, никогда не смотрящего вниз. Взгляд строгий и уверенный. Я воплощение грации и величия. Я судья и я палач.
Меня прерывает та самая тучная женщина из третьего кабинета, она зашла к нам и говорит:
— Вы допустили ошибку при заполнении. Назовите имя, фамилию, отчество, год рождения.
— Марк Куммер, третье февраля девяносто третьего.
— У нас уже зарегистрирован Марк Куммер. Он приходил раз в две недели. Молодой парень, фотограф. Вы — не он.
— Да что же вы такое говорите? Я — Марк! — возмущенно сказал я.
— У тебя ужасное чувство юмора, — будто вдруг вспомнив что-то важное, вмешался седой учитель. Он вызывающе на меня посмотрел.
— После того как ты вчера пришел, я вспомнил о Марке и навел справки. Он умер пять дней назад.
Умер. Да, как же?! Вот он я стою. Тут я! Я мыслю, а значит — я существую. Почему меня преследует мысль, что от меня кто-то хочет избавиться? От таких бредней у меня начинается сильная головная боль. Острие входит мне в мозг через затылок и начинает раскаляться, запекая мою голову изнутри. Эти слова режут меня не хуже, чем это сделал бы скальпель.
— Не могу я больше слушать это! Перестаньте врать! Это ложь, — громом вырывается из моих холодных уст. Я обессилен и подавлен от таких резких и разящих заявлений в мою сторону.
Мигрень накрывает меня все больше. Я начинаю глубоко дышать, будто бы тону, сердце выпрыгивает из груди, я глотаю все больше воздуха и запихиваю сердце обратно в грудную клетку. Мне просто необходимо уйти. Вернуться домой, чтобы прийти в себя.
Дома все знакомо. Я тщательно закрываюсь — замок, засов, цепочка. Затем я задергиваю все шторы и оказываюсь в утробе матери. Моя голова кипит, от чего я начинаю таять и сливаться с домом. Мое тело словно сделано из воска, вот рука больше не слушается и невольно прогибается в обратную сторону. Я отвожу взгляд и смотрю, как моя нога стекает на ковер. Прежде чем окончательно я пропитаюсь через паркет до самого фундамента, я успеваю взглянуть на картину отца.
Сначала я подумал, что у меня жар — картина была окончательно дописана. Собрав остатки руки в карман, я ковыляю к мольберту. Вглядываюсь в портрет Адама, словно в отражение самого себя и пытаюсь найти различия. Ко мне медленно подползает осознание в облике натурщика. Он заходит из-за спины и бьет меня, от чего я извиваюсь на полу. Затем опускается на колени, плавно продвигаясь к моему уху, и нежно шепчет мне «Ты должен знать, кто есть кто на самом деле. Но самое важное, ты должен знать, кем являешься ты сам».
Такого ответа я не ожидал, и ответить было особо нечего, поэтому я просто молча развернулся и ушел. Надо же, «вы у нас никогда и не работали». Да, я не был работником месяца, но позвольте, каждый хочет, чтобы его труд ценили. Настроение существенно упало, и я решил поспешить в обитель вымысла и маскарадов. Взбежал по мраморным ступенькам, ведущим к новой жизни, и залетел в класс. Сейчас тут было слегка мрачно — свет не был включен, и в атмосфере полумрака задумчиво стоял преподаватель, рассматривая стопку бумаг в руках. Только подле его стола горела одинокая лампа. Я поздоровался и спросил: «Можно ли начать раньше?».
— О, это ты, — он обернулся и поправил свою прическу. Он говорил очень тихо, почти шептал.
— Я сейчас занят, сходи пока что на регистрацию в третий кабинет.
Там сидела очень статная женщина за компьютером. Я стал бережно заполнять анкету, раздумывая, какой псевдоним хорошо подошел бы мне.
Я вот подумал, неплохо было бы притвориться кем-то другим. Думаю, и искренне надеюсь, что не ошибаюсь, у меня отлично получается притворяться. Иначе я б и не совался в этот прелестный мир перевоплощения. Выбирая псевдоним, я могу стать кем-угодно — американцем, французом, итальянцем. Внешность будет указывать на истинные корни, но люди узнают обо мне нечто иное, возможно необычное, и это привнесет особый интерес к моей таинственной персоне. Это невероятно и потрясающе, ведь в данный момент я собираю сам себя по обрывистым кусочкам бракованного пазла. Я создаю образ, который вскоре будет у всех на виду, и он может быть таким, каким я захочу его сделать. Лишь я и только я. Неизведанная ранее ответственность меня более чем забавляет. Может, Рик Морган? Или Морган Рикман? Феликс Броков или Эллиотт Маккензи? Я могу быть кем угодно и эта угодность доселе не радовала меня, ибо все всегда решалось за меня кем-то другим. Отныне все по-другому. Теперь я сам вершитель своего настоящего.
Я возвращаюсь в класс и изображаю короля. Движения кистей становятся легкими, плавными, величественными. Я представляю, что у меня есть тысячи слуг, и мое лицо преображается. Подбородок приподнят как у сфинкса, никогда не смотрящего вниз. Взгляд строгий и уверенный. Я воплощение грации и величия. Я судья и я палач.
Меня прерывает та самая тучная женщина из третьего кабинета, она зашла к нам и говорит:
— Вы допустили ошибку при заполнении. Назовите имя, фамилию, отчество, год рождения.
— Марк Куммер, третье февраля девяносто третьего.
— У нас уже зарегистрирован Марк Куммер. Он приходил раз в две недели. Молодой парень, фотограф. Вы — не он.
— Да что же вы такое говорите? Я — Марк! — возмущенно сказал я.
— У тебя ужасное чувство юмора, — будто вдруг вспомнив что-то важное, вмешался седой учитель. Он вызывающе на меня посмотрел.
— После того как ты вчера пришел, я вспомнил о Марке и навел справки. Он умер пять дней назад.
Умер. Да, как же?! Вот он я стою. Тут я! Я мыслю, а значит — я существую. Почему меня преследует мысль, что от меня кто-то хочет избавиться? От таких бредней у меня начинается сильная головная боль. Острие входит мне в мозг через затылок и начинает раскаляться, запекая мою голову изнутри. Эти слова режут меня не хуже, чем это сделал бы скальпель.
— Не могу я больше слушать это! Перестаньте врать! Это ложь, — громом вырывается из моих холодных уст. Я обессилен и подавлен от таких резких и разящих заявлений в мою сторону.
Мигрень накрывает меня все больше. Я начинаю глубоко дышать, будто бы тону, сердце выпрыгивает из груди, я глотаю все больше воздуха и запихиваю сердце обратно в грудную клетку. Мне просто необходимо уйти. Вернуться домой, чтобы прийти в себя.
Дома все знакомо. Я тщательно закрываюсь — замок, засов, цепочка. Затем я задергиваю все шторы и оказываюсь в утробе матери. Моя голова кипит, от чего я начинаю таять и сливаться с домом. Мое тело словно сделано из воска, вот рука больше не слушается и невольно прогибается в обратную сторону. Я отвожу взгляд и смотрю, как моя нога стекает на ковер. Прежде чем окончательно я пропитаюсь через паркет до самого фундамента, я успеваю взглянуть на картину отца.
Сначала я подумал, что у меня жар — картина была окончательно дописана. Собрав остатки руки в карман, я ковыляю к мольберту. Вглядываюсь в портрет Адама, словно в отражение самого себя и пытаюсь найти различия. Ко мне медленно подползает осознание в облике натурщика. Он заходит из-за спины и бьет меня, от чего я извиваюсь на полу. Затем опускается на колени, плавно продвигаясь к моему уху, и нежно шепчет мне «Ты должен знать, кто есть кто на самом деле. Но самое важное, ты должен знать, кем являешься ты сам».
Страница 10 из 11
