Idol of Mark Kummer

Я не хотел отвлекать свою сменщицу, а тем более пугать ее. Нередко ко мне в голову забирались мысли об умышленном нанесении вреда человеку, но это был не тот случай, да и к тому же вышло совершенно наоборот. Мой силуэт вознесся танцем в отражении единственной тусклой лампочки и комнатка облачилась во вражеский наряд. Зловещая тишина сыграла со мной недобрую шутку — мои шаги привели сменщицу в испуг. Имея недостаточно крепкий характер, но натренированный инстинкт самосохранения, отвлекшись от дела и резко повернувшись в мою сторону, она громко завопила и плеснула раствор для проявления прямо мне в лицо. В тот момент она будто бы задела рецептор, находившийся в моем теле, который отвечал за непонимание, и он сразу же взбесился. Да, было больно. Невероятно больно. Если бы я был из тех мужчин, что терпят боль, то я все равно не смог бы сдержать крик. Я схватился за лицо руками и попятился обратно. На крик прибежали мои коллеги, затем подошло начальство. Я стал объяснять им, что решил пораньше вернуться на работу из-за ошибочного предположения того, что она поможет мне прийти в себя. Они внимательно посмотрели на меня, а затем одна из этих выскочек, сверкнув своей новой вставной челюстью, отвела меня в сторонку и учтиво предложила поскорее обратиться за медицинской помощью. Она был права, временить с химическим ожогом было нельзя, поэтому я поспешил в больницу.

Там мне без лишних вопросов наложили бинт, который скрывал мое лицо. Мне сказали, что ничего серьезного нет, нужно лишь дать коже время зажить, а бинт спасет от попадания инфекции. Возможно, мне следовало бы всю жизнь ходить в маске.

Я снова дома, снова в ванной, снова в дерьме. У меня нет ни сил, ни желания двигаться. Я просто лежу в воде. Кожа становиться дряблой, обвисшей, словно у старика. Сейчас я себя именно так и чувствую. Будто мне лет 60. Я стар и одинок. Разочарован в людях и утомлен жизнью.

Часть раствора попала мне в глаза, и теперь они красные от раздражения. Мрачные, приглушенные тонким зернистым ультрафиолетом мысли о минувшем не оставляют меня с собой наедине ни на мгновение. Я полностью отдаюсь им и проваливаюсь в заблудшую яму, полную тьмы и торчащих со всех сторон острых корней близь посаженных деревьев, беспощадно терзающих мою плоть при каждом прикосновении. Она глубока, но внутри нее нет ничего, что могло бы сдержать меня от побега. А я никуда не бегу. Мне предоставляют благоприятствование, предлагают выбраться с помощью лестницы или веревки. Но я продолжаю сидеть на месте. Я не вижу смысла выбираться. Мне и здесь хорошо. Я могу стать зависимым от психологической боли.

Такое чувство, будто я мазохист — я причиняю себе боль, думая о потере. Я знаю, что мне от этого лишь хуже, но тем не менее, я обедаю, вспоминая об отце. Я гуляю по городу, думая об отце. Я чувствую себя комком снега, который катиться и катиться вниз, увеличивая свою массу. Так же и я стремительно лечу вниз, думая о папе слишком много. Может это нормально, но мне кажется, что слишком много отца в моих мыслях. Я хочу потеряться в прошлом. Прогуляться в парке с мамой. Она-то всегда верила в меня. Порой она говорила:

«Марк, взгляни на своих друзей. Ты должен знать, кто есть кто на самом деле. Но самое важное, ты должен знать, кем являешься ты сам».

Я отвечал маме, что хочу быть актером. Хочу играть в театре. Хочу получить признание и обожание. Хочу видеть тысячи поклонников по всему миру.

Скорыми бликами бегло проплывают воспоминания в моей голове. Что-то внутри блокирует мою маниакальную зависимость. Я знаю, что мне нужно продолжать идти вперед. Я чувствую себя уверено, когда представляю себя победителем. Но для того, чтобы побеждать, необходимо избавиться от своей одержимости, которая мнимо разливается по нутру, и постараться стать разносторонним. Я никогда не был победителем.

Моя мама ушла от нас. Или это отец ушел от нее. Сложно сказать, на самом деле. Вся проблема была в Адаме. Я его ненавидел. Самовлюбленный Адам появился в жизни моего отца совсем внезапно и стал вдохновением на написание его лучшей картины. Она до сих пор стоит в мастерской. Адам был чертовски привлекателен. Он хотел стать художником, так они и познакомились с отцом. Это та нить, которая крепко связала их на длительное время. Отец всегда хотел видеть во мне художника, но все, на что я был способен — фотографировать. В остальном я бесполезнее бруска дерева. Адам же, напротив — был талантлив, словно продал душу дьяволу. А может, так и было. Его обаятельная улыбка красовалась в мастерской каждый день. Я не мог терпеть этого напыщенного отцеугодителя. Этого высокомерного семьеразбивателя. Но надо признаться, картина, вдохновленная натурщиком, становилась воистину прекрасной. Жаль, она не будет дописана.