Меня жжет изнутри. Ком, размером с наковальню, застрял в глотке и отказывается отступать. Снизу вверх меня пробирает дрожь — колени более не слушают и сколько бы усилий я не прилагал, они все так же дрожат. Куда подевалась моя сила воли? Хотя не думаю, что она когда-то была.
40 мин, 11 сек 4522
Пасмурно снаружи, пасмурно внутри. Несколько дней беспробудного непрестанного дождя ранее были способны отрезвить меня, но я все еще пьян от своих собственных мыслей. Они глубоко въелись мне под кожу и в неограниченной дозировке дурманят меня своим хмельным влиянием. Все те же мысли о неизбежном, которое так внезапно меня настигло, и так же внезапно сломало, необратимо повредив мое хрупкое мировосприятие. Я засыпаю, думая о своей никчёмности.
Оклемавшись от крепкого сна, так ласково предоставленного мне горстью снотворных препаратов, я снова начал борьбу за свое жалкое существование. Пройдя всего пару шагов вперед по коридору, я услышал нечто ошеломительное. Тонкая воздушная струйка карамели полилась мне в уши, на время заглушив все мои терзания и дурные мысли. Машинально я побрел далее по коридору, следуя за дивной мелодией и прокручивая в голове воспоминания связанные с ней. Насколько я помню, это любимая мелодия моего отца. Да, на самом-то деле, я отлично это помню, но изо всех сил пытаюсь забыть. Она вновь напомнила мне о недавних событиях, которые продолжают держать меня на поводке. Мелодия, напоминающая летнюю ночь, проведенную у прохладного моря с бокалом хорошего вина в компании овевающего со всех сторон тропического бриза и всепоглощающего, такого проницательного лунного света лилась будто отовсюду. И снова я погружаюсь в атмосферу скорби, душераздирающих воспоминаний. Лишь немного пройдя вперед, по звонкости ее исполнения я понял, что исходит она из большой, просторной комнаты, где акустика проявляет себя наилучшим образом. В нашей квартире это была самая крайняя комната с заколоченными окнами — отцовская мастерская, где он создавал и хранил свои произведения, коими нередко гордился, нежели наоборот.
Мой отец имел дар взглянуть на свое или чужое произведение совершенно объективно, без предначертанного обоснования и оценить по достоинству, в отличии от большинства предубежденных людей. Однажды он посмотрел на только проявленные мною первые снимки, сделанные на старенькую серебристую мамину камеру, и без всяких упреков и зазрений совести, глядя в большие, утомленные глаза ребенка, жаждущего наставления, голосисто произнес:
«Есть вещи, в которых ты сможешь проявить себя по достоинству. Есть искусство и его подражатели. Ты никогда не сможешь проявить себя в пародии на искусство».
Должно быть, мне следовало обидеться на него и возненавидеть до конца своих дней, но произошла обратная реакция — я зауважал его как никогда раньше и временно отложил свое увлечение, заменив его изучением живописи под отцовским руководством.
Дойдя до широкой двери из темного дерева, я с легкостью распахнул ее, уже надеясь лицезреть что-то невероятное: живого, целехонького отца, сидящего за столом и создающего эскиз к будущей не менее чудесной работе, без участия ненавистного Адама и без постоянных ссор с мамой; может, его призрака, неупокоенную душу, жаждущую бесцельно преследовать своих близких. Но пред моим взором открылась не столь мистичная картина. У ветхой ольховой стены, которая уже давно нуждалась в лечении из-за удивительной сырости с этой стороны квартиры, стоял старенький пыльный проигрыватель, на котором, точно планета по своей оси, если на нее взглянуть отдаленно, сверху, неторопливо вращалась избитая временем виниловая пластинка. Естественно, я был повергнут в шок. Во-первых, я не помню, когда в последний раз видел его и насколько давно слышал этот кристально чистый звук. Во-вторых, я уверен, что проигрыватель был включен не моими руками. Мною тут же овладели противоречивые эмоции: одновременно я почувствовал и страх, и удивление, и диковинное любопытство, вместе со встрепенувшейся ведомостью в мистических явлениях.
Но пиком моего изощренного поражения было кое-что иное. Обернувшись в сторону мольберта, на котором был закреплен холст с неоконченной картиной отца, активным помощником в работе над которой был Адам, я лицезрел конкретное продвижение в ее написании. Я помню, какой она была буквально вчера. Мазки окружали человека, его фигура, одежда были почти закончена. Сейчас же были дорисованы молодые сияющие руки. Мистические ладони переливались на солнце, словно искажённое отражение самого себя, в стремительно проезжающей машине. Оставалось лишь дописать лицо. Краски еще не успели высохнуть, стало быть, ночью здесь кто-то был. И не просто ворвался в дом, а писал картину отца в его неповторимой манере. Я не мог осознать происходящего.
Мои холодные пальцы прикоснулись к холсту — да, все верно, краска была еще мокрой. Обычно масляная краска сохнет один день, при жаре. Если в комнате холодно, то картина может стоять промокшей днями. Рядом с мольбертом лежали кисти отца, это был мой подарок на день рождения.
Оклемавшись от крепкого сна, так ласково предоставленного мне горстью снотворных препаратов, я снова начал борьбу за свое жалкое существование. Пройдя всего пару шагов вперед по коридору, я услышал нечто ошеломительное. Тонкая воздушная струйка карамели полилась мне в уши, на время заглушив все мои терзания и дурные мысли. Машинально я побрел далее по коридору, следуя за дивной мелодией и прокручивая в голове воспоминания связанные с ней. Насколько я помню, это любимая мелодия моего отца. Да, на самом-то деле, я отлично это помню, но изо всех сил пытаюсь забыть. Она вновь напомнила мне о недавних событиях, которые продолжают держать меня на поводке. Мелодия, напоминающая летнюю ночь, проведенную у прохладного моря с бокалом хорошего вина в компании овевающего со всех сторон тропического бриза и всепоглощающего, такого проницательного лунного света лилась будто отовсюду. И снова я погружаюсь в атмосферу скорби, душераздирающих воспоминаний. Лишь немного пройдя вперед, по звонкости ее исполнения я понял, что исходит она из большой, просторной комнаты, где акустика проявляет себя наилучшим образом. В нашей квартире это была самая крайняя комната с заколоченными окнами — отцовская мастерская, где он создавал и хранил свои произведения, коими нередко гордился, нежели наоборот.
Мой отец имел дар взглянуть на свое или чужое произведение совершенно объективно, без предначертанного обоснования и оценить по достоинству, в отличии от большинства предубежденных людей. Однажды он посмотрел на только проявленные мною первые снимки, сделанные на старенькую серебристую мамину камеру, и без всяких упреков и зазрений совести, глядя в большие, утомленные глаза ребенка, жаждущего наставления, голосисто произнес:
«Есть вещи, в которых ты сможешь проявить себя по достоинству. Есть искусство и его подражатели. Ты никогда не сможешь проявить себя в пародии на искусство».
Должно быть, мне следовало обидеться на него и возненавидеть до конца своих дней, но произошла обратная реакция — я зауважал его как никогда раньше и временно отложил свое увлечение, заменив его изучением живописи под отцовским руководством.
Дойдя до широкой двери из темного дерева, я с легкостью распахнул ее, уже надеясь лицезреть что-то невероятное: живого, целехонького отца, сидящего за столом и создающего эскиз к будущей не менее чудесной работе, без участия ненавистного Адама и без постоянных ссор с мамой; может, его призрака, неупокоенную душу, жаждущую бесцельно преследовать своих близких. Но пред моим взором открылась не столь мистичная картина. У ветхой ольховой стены, которая уже давно нуждалась в лечении из-за удивительной сырости с этой стороны квартиры, стоял старенький пыльный проигрыватель, на котором, точно планета по своей оси, если на нее взглянуть отдаленно, сверху, неторопливо вращалась избитая временем виниловая пластинка. Естественно, я был повергнут в шок. Во-первых, я не помню, когда в последний раз видел его и насколько давно слышал этот кристально чистый звук. Во-вторых, я уверен, что проигрыватель был включен не моими руками. Мною тут же овладели противоречивые эмоции: одновременно я почувствовал и страх, и удивление, и диковинное любопытство, вместе со встрепенувшейся ведомостью в мистических явлениях.
Но пиком моего изощренного поражения было кое-что иное. Обернувшись в сторону мольберта, на котором был закреплен холст с неоконченной картиной отца, активным помощником в работе над которой был Адам, я лицезрел конкретное продвижение в ее написании. Я помню, какой она была буквально вчера. Мазки окружали человека, его фигура, одежда были почти закончена. Сейчас же были дорисованы молодые сияющие руки. Мистические ладони переливались на солнце, словно искажённое отражение самого себя, в стремительно проезжающей машине. Оставалось лишь дописать лицо. Краски еще не успели высохнуть, стало быть, ночью здесь кто-то был. И не просто ворвался в дом, а писал картину отца в его неповторимой манере. Я не мог осознать происходящего.
Мои холодные пальцы прикоснулись к холсту — да, все верно, краска была еще мокрой. Обычно масляная краска сохнет один день, при жаре. Если в комнате холодно, то картина может стоять промокшей днями. Рядом с мольбертом лежали кисти отца, это был мой подарок на день рождения.
Страница 4 из 11
