Игра

— Да, — сказал Моран. — Погода — ни к чёрту! Но мы должны идти!

Капрал-фланкер кивнул. Стряхнул с погон и кивера снег, поправил ремень сабли и патронную сумку, поудобнее перехватил ружьё. Немного постояв, двинулся дальше. Жан послушно зашагал следом. За проводником тронулись остальные. Унтер-офицер поймал себя на мысли о том, что солдатам здорово пригодились бы лыжи. Выдирать отяжелевшие ноги из сугробов становилось всё труднее. Башмаки черпали снег, штаны превратились в сковывавшие движения оковы, заледеневшая шинель давила на плечи. Не рассчитанный на столь суровые погодные условия, мундир совсем не грел. Моран невольно позавидовал тем, кому удалось разжиться гражданской одеждой. Сам Жан преодолеть себя так и не смог. Был не в состоянии отобрать у крестьян тулуп. Ведь это был тривиальный грабёж. Менее чувственные товарищи церемониться с русскими варварами не стали. В случае чего не стеснялись пускать в ход приклады и брике. Озлобленным морозом, голодом и долгим отступлением, парням не было дела до проблем каких-то селян. Не взирая на слёзы и мольбы, солдаты грабили дома, отбирали тёплые вещи и еду, не считали нужным оправдываться или извиняться… Капитан Жилле смотрел на мародёрство сквозь пальцы. Осёк попытавшегося остановить безумие подчинённого. Жёстко напомнил, что в России не действуют привычные правила войны, что здесь нет места милосердию и жалости. Если хочешь выжить — забудь о совести… Вот только запамятовать совесть и честь Моран не мог. Не в силах остановить вакханалию, опустился на пень, обхватил руками голову и заплакал. Сколько он так просидел, недавний велит не мог сказать точно. Очнулся лишь после того, как Огюст Обри довольно бесцеремонно толкнул его в плечо. Унтер-офицер поднял голову и непонимающим взглядом уставился на сержанта, предлагавшего Жану женский полушубок. Злость на себя и подчиненных была настолько велика, что Моран ударил Обри. Сержант кулем рухнул в сугроб. Молча поднялся. Пожал плечами. Напялил на себя обновку. Пробормотал «извини» и потопал дальше, будто ничего и не случилось… Очень скоро унтер-офицер ощутил на себе все«прелести» русского мороза. Дрожал и колотился, но упорно гнал всякие мысли о том, чтобы реквизировать одежду у местного населения. У Морана было с собой несколько франков жерминаль, однако парень сильно сомневался, что крестьяне захотят взять их. Приходилось довольствоваться шинелью, кутаться в грязную материю в напрасных попытках согреться.

Отряд шёл и шёл. Шаг за шагом. Лье за лье…

От холода сводило мышцы рук и ног, однако унтер-офицер не останавливался, как бы сильно не хотелось сесть на землю, расслабиться и не думать ни о чём. Сгонял с себя мрачное наваждение, старался мыслить о приятном. Из памяти услужливо вынырнули пейзажи родного Прованса — увенчанные ослепительно белыми шапками вершины Альп, прозрачная Рона, тёплое Средиземное море, золотистые поля пшеницы… Картинки были как живые. Казалось, лишь протяни руку и сможешь дотронуться до них. Вдохнуть аромат полей и сеножатей, ощутить на коже лёгкий бриз. С головой нырнуть в солнечный свет… Однако стоило только открыть глаза, как суровая реальность немедленно возвращалась. В лицо по-прежнему била ледяная крошка, небо было затянуто чёрными тучами, валил с ног ветер, пробирал жгучий мороз, маячили впереди ссутуленные спины и ранцы товарищей. Часы текли, а ничего не менялось. Впору было завыть от тоски.

«Чёрт, как же холодно»… — подумал парень. Мороз донимал, лишал воли к жизни. От голода сводило желудок. Организм бунтовал, требовал пищи, а последние две краюхи хлеба, кусок вонючего заплесневевшего сыра и мышиный кус шпика солдаты съели ещё до переправы, честно поделив на всех…

Жан Моран стиснул челюсти и отрешился от всего. Машинально переставлял ноги, помогал себе ружьём и руками. Война превращала людей в животных. Отбирала у солдат последние крупицы человечности. Заставляла забывать о гуманизме и идеалах Revolution française. Declaration des Droits de l«Homme et du Citoyen не значила ничего, а слова Liberte, Egalite, Fraternite являлись пустым звуком. А ведь перед походом на Россию французская Империя была передовым государством мира. Идеалом. Примером для подражания. И где всё сейчас? Повержено в прах. Обернулось пылью…»