Фандом: Дом, в котором. У каждого Кая есть своя Герда. И каждой Герде нужен свой Кай.
28 мин, 14 сек 14000
Земля тонко вибрировала под ногами, словно живое сердце, сообщая свои тайны лишь ему понятным языком. Каждое дерево в Лесу могло поведать больше самого известного путешественника. Их корни уходили вглубь земли, питались ее соками и историями, сплетались с соседними корнями, образуя неразрывную цепь памяти, создавая единый организм Леса, связанный прочнейшими узами родства со всеми деревьями и кустарниками мира. Всё, что случалось на земле, в любой ее точке, мгновенно становилось известно Лесу. Даже травы, грибы и мхи хранили свои истории, бережно пронося их сквозь века. Шаман приходил к стволу древнего дуба, живущего много столетий в самом центре темной чащи, врастал в него кожей и нервами, сливался разумом и сердцем, растворялся в памяти Леса — и сам становился растением. И слушал, слушал, слушал, впитывая вековую мудрость земли, сохраненную деревьями.
Шаман знал всё и обо всём в Лесу, и не только в нем. Он помнил этот мир с самого начала и до его конца, хотя никогда не уходил далеко от дома — больная нога не позволяла долго бродить по болотам и лесным тропам. Шаман видел, слышал и мог проследить судьбу каждого обитателя Леса и Изнанки, умел читать по мхам и болотным огонькам, распутывать игривые завихрения ветра и трактовать импрессионистские картины ливня, мог рассмотреть в огне заката и розовых отблесках рассвета прошлое и будущее мира, ощущал биение сердца земли и слышал голос самого Леса, хранящего память мира, и понимал его. Шаман знал всё и обо всём.
Но он ничего не знал о себе, кроме того, что он — Шаман. Хранитель Леса и мира. Кем он был до и куда пойдет после того, как его служению придет конец — и придет ли? Кто был Шаманом до него и кто будет после — и были ли вообще другие? Иногда ему казалось, что он жил и будет жить всегда. А иногда — что он попал сюда вчера. Его собственная судьба и история были от него скрыты, память путалась, стоило только попытаться хоть что-то из нее вытащить, голова начинала нещадно болеть, а из глаз текли кровавые слезы.
Ведьма. Где-то на Изнанке
Дорога привела Ведьму в город. Город-за-Пустошью. Самый южный район Изнанки. Обычный. Ничем принципиально от Наружности не отличавшийся. Разве что существовал он на теневой стороне мира — поэтому был правдив. Здесь жило море — зелёное, голубое или прозрачное — в зависимости от времени суток. И горько-солёное. Море терялось в бескрайнем синем небе, смешивая свои воды с пенистыми облаками. Здесь жили загорелые веселые люди, с яркими глазами и беззаботными лицами, которые не боялись ее взгляда, потому что сами несли в себе следы инаковости и осколки Наружности. Солнце в Городе светило шестнадцать часов в сутки, морской воздух заполнял легкие и оседал на губах солёным привкусом свободы, а земля приветливо делилась с босыми ногами полученным от солнца теплом. Ведьма осталась в этом городе, надеясь, что избавилась от кошмара. Казалось, на юге было всё, чего могла желать душа человека.
И Ведьма попыталась обмануть себя, сказав, что большего ей и не надо: она работала официанткой и барменом, администратором в мотелях и воспитателем в младшей школе, продавщицей в придорожном магазине… и каждый раз всем сердцем желала уйти. И уходила. Нигде не задерживалась надолго, как будто что-то гнало ее с насиженного места. Страх? Или надежда? Сердце словно говорило, что ей не место в Городе-за-Пустошью, что ей надо идти… на север.
А на севере были горы. Точнее лишь смутные темные очертания на горизонте, да вечная сизая дымка, словно колдовством укрывающая их от чужих глаз. Но Ведьма чувствовала, что горы там. Они манили к себе и звали бессонными лунными ночами, разговаривали напрямую с ее сердцем и душой. И душа в ответ тянулась туда, на север, к далеким горам. Ведьма знала причину этой тяги: у подножия гор жил Лес. Ее Лес. С кровожадной дурманной травой и Чёрной речкой, с непроходимыми болотами и древними деревьями, с вечно темной чащей, в которую не проникает ни один луч солнца, с влажным несолёным воздухом и мягким мхом под ногами, со знакомыми тропами и новыми поворотами. С памятью о живом Седом, а не о его пустой комнате. Ведьма бережно хранила амулет и обращалась к нему ночами, уповая на то, что он спасет ее от кошмара. Защитит, как на самом деле защищал всегда его создатель. Туда ее звало сердце. И потому на беззаботном солнечном юге ее душа жить не желала.
Одной из жарких ночей Ведьма ушла — молча и ни с кем не прощаясь. Просто поняла, что дольше ждать не может. Перебираясь из города в город, она продвигалась в определенном направлении — всё ближе к заветным горам и Лесу.
Шаман знал всё и обо всём в Лесу, и не только в нем. Он помнил этот мир с самого начала и до его конца, хотя никогда не уходил далеко от дома — больная нога не позволяла долго бродить по болотам и лесным тропам. Шаман видел, слышал и мог проследить судьбу каждого обитателя Леса и Изнанки, умел читать по мхам и болотным огонькам, распутывать игривые завихрения ветра и трактовать импрессионистские картины ливня, мог рассмотреть в огне заката и розовых отблесках рассвета прошлое и будущее мира, ощущал биение сердца земли и слышал голос самого Леса, хранящего память мира, и понимал его. Шаман знал всё и обо всём.
Но он ничего не знал о себе, кроме того, что он — Шаман. Хранитель Леса и мира. Кем он был до и куда пойдет после того, как его служению придет конец — и придет ли? Кто был Шаманом до него и кто будет после — и были ли вообще другие? Иногда ему казалось, что он жил и будет жить всегда. А иногда — что он попал сюда вчера. Его собственная судьба и история были от него скрыты, память путалась, стоило только попытаться хоть что-то из нее вытащить, голова начинала нещадно болеть, а из глаз текли кровавые слезы.
Ведьма. Где-то на Изнанке
Дорога привела Ведьму в город. Город-за-Пустошью. Самый южный район Изнанки. Обычный. Ничем принципиально от Наружности не отличавшийся. Разве что существовал он на теневой стороне мира — поэтому был правдив. Здесь жило море — зелёное, голубое или прозрачное — в зависимости от времени суток. И горько-солёное. Море терялось в бескрайнем синем небе, смешивая свои воды с пенистыми облаками. Здесь жили загорелые веселые люди, с яркими глазами и беззаботными лицами, которые не боялись ее взгляда, потому что сами несли в себе следы инаковости и осколки Наружности. Солнце в Городе светило шестнадцать часов в сутки, морской воздух заполнял легкие и оседал на губах солёным привкусом свободы, а земля приветливо делилась с босыми ногами полученным от солнца теплом. Ведьма осталась в этом городе, надеясь, что избавилась от кошмара. Казалось, на юге было всё, чего могла желать душа человека.
И Ведьма попыталась обмануть себя, сказав, что большего ей и не надо: она работала официанткой и барменом, администратором в мотелях и воспитателем в младшей школе, продавщицей в придорожном магазине… и каждый раз всем сердцем желала уйти. И уходила. Нигде не задерживалась надолго, как будто что-то гнало ее с насиженного места. Страх? Или надежда? Сердце словно говорило, что ей не место в Городе-за-Пустошью, что ей надо идти… на север.
А на севере были горы. Точнее лишь смутные темные очертания на горизонте, да вечная сизая дымка, словно колдовством укрывающая их от чужих глаз. Но Ведьма чувствовала, что горы там. Они манили к себе и звали бессонными лунными ночами, разговаривали напрямую с ее сердцем и душой. И душа в ответ тянулась туда, на север, к далеким горам. Ведьма знала причину этой тяги: у подножия гор жил Лес. Ее Лес. С кровожадной дурманной травой и Чёрной речкой, с непроходимыми болотами и древними деревьями, с вечно темной чащей, в которую не проникает ни один луч солнца, с влажным несолёным воздухом и мягким мхом под ногами, со знакомыми тропами и новыми поворотами. С памятью о живом Седом, а не о его пустой комнате. Ведьма бережно хранила амулет и обращалась к нему ночами, уповая на то, что он спасет ее от кошмара. Защитит, как на самом деле защищал всегда его создатель. Туда ее звало сердце. И потому на беззаботном солнечном юге ее душа жить не желала.
Одной из жарких ночей Ведьма ушла — молча и ни с кем не прощаясь. Просто поняла, что дольше ждать не может. Перебираясь из города в город, она продвигалась в определенном направлении — всё ближе к заветным горам и Лесу.
Страница 4 из 8
