Inferno

Ведь он был связан с жертвой в момент развоплощения. Боль была физической и моральной. Не такой, что могла бы утащить Антона прицепом, но достаточной, чтобы контузить его.

И Завулон, не зная, что делать, положился на инстинкты. Он принялся поглощать эмоции Антона, а когда тот это понял, то разозлился ещё больше.

Но остановиться Антон уже не мог. Они поругались, и Завулон лишь сильнее разъярил его, когда сказал, что оказал Антону услугу, прибив психа. Чтобы не получилось, как с Костей.

Вероятно, не стоило напоминать Городецкому о дружке-кровососе. Определённо, виноват был стресс и собственный шок от произошедшего.

Домой тогда они вернулись в молчании. Ночью Артур проснулся от сильного запаха сигарет. Антон стоял у окна и курил, очевидно, уже не первую сигарету, судя по наполовину полной пепельнице. Он не стал ничего говорить, хотя сон в прокуренной комнате не слишком его радовал.

С того момента Городецкий будто затаился. Он ничего не стремился доказать, не демонстрировал эмоции, ни на чём не настаивал.

Завулону стало не хватать… жизни, динамики, движения. Городецкий посадил его на сухой эмоциональный паёк, и ему это очень не нравилось, особенно после того, что довелось почувствовать тогда, в больнице.

Он не был энергетическим вампиром, но ощущение тёмных эмоций Антона было незабываемым. За все прожитые совместные года они никогда прежде не оказывались столь близки. Словно последняя тонкая грань между ними оказалась разрушена.

Но вопреки логике, они отдалились после произошедшего, и это стало ещё одним сколом.

Антон всё чаще казался ему какой-то заведённой игрушкой. Хотелось встряхнуть его, разломать и выпотрошить эти винтики, заменив их живыми, пульсирующими органами.

Он знал, чем могут закончиться для него эти мысли, а потому стал давить их в себе, отгораживаясь от Антона.

И тогда… появилась скука. Удушающая, пыльная тряпка, затыкающая рот и делающая совместное сосуществование невозможным. Через неё не проходили звуки, краски, сама жизнь.

Теперь он вообще не ощущал от Антона ничего, лишь изредка ловил на себе его задумчивый и какой-то печальный взгляд, безмерно раздражающий.

Это как после обещанного торта оказаться с одним сухарём на тарелке.

А аскетом он не был никогда.

Поэтому объявил Городецкому о своём решении. Логично ведь при сложившейся ситуации. Но даже тогда не дождался ни единого всплеска.

Сушь, как в пустыне.

И только когда вернулся за парочкой артефактов, которые оставались в прежней квартире, Антон отреагировал. Да ещё как. Тогда он едва смог удержаться и не передумать. Потому что тот же тёмный фонтан эмоций, что бил в Городецком после устранения его ученика, снова ожил. Насыщал, притягивал, опаивал…

Завулон чувствует, как Тавискарон трясёт его за плечо.

Удивлённо моргнув, он смотрит на Лайка.

— Ты чего? Всё нормально? Ты как-то… завис.

— Что?

«Артур… Я не могу. Не могу отпустить тебя. Не могу».

Завулон, покачиваясь, встаёт.

— Я иду спать, Лайк.

Глава 4

Надя.

Сначала, сразу после всего, на неё навалилось оцепенение. Она отстранённо наблюдала происходящее вокруг и людей рядом с ней. Гесер либо присутствовал физически, либо перманентно — ментально. Она чувствовала его пристальный взгляд всюду, но ей было всё равно. Его настороженность понятна — шутка ли, Абсолютная Волшебница на грани нервного срыва. Или после него.

Кеша предлагал ей взять отпуск, но она отказалась. Когда-то давно выбрав профессию доктора, как и её мать, она самозабвенно отдавалась лекарскому ремеслу. Стала хирургом. Держала в руках человеческие сердца. Когда оно впервые забилось в её руках… Это было неописуемо.

К тому, чтобы не примешивать к особо сложным случаям свою магию, пришлось идти долго. И тут невозможно было забыть о вкладе Артура в это знание. Он несколько раз закрывал глаза и не давал ходу… плодам процесса её обучения.

«Считай это подарком ко дню рождения, Надя, — скривившись, бросал он. — Хотела котёнка, теперь получишь эту старуху. По мне, так совсем не равноценный обмен. Но теперь пеняй на себя. Ну, по крайней мере, шерсти в доме не будет».

Но при этом он долго объяснял ей причины и следствия. Вероятно, это был максимум демонстрации Всетемнейшим светлых чувств.

После Трибунала она несколько раз порывалась узнать, что с ним стало. Её раздирали противоречивые чувства, но Гесер запретил.

Он прав. Так было нужно.

После «похорон» семья окружила её плотным кольцом. Да — тёплым, да — родным.

Но иногда она едва могла дышать.

Погружённая в собственный вакуум, она не замечала того, что творится с Кешей. Только иногда, когда ночью, лёжа в постели, он особо крепко прижимал её к себе, вжимая в грудь, словно хотел спрятать внутри, и она ощущала, как между лопаток быстро-быстро бьётся его сердце… Тогда становилось чуточку легче, окутывающий туман будто отступал.