Inferno

Но то, что сейчас ему рассказал Иннокентий, ввергло его в шок.

Он просто не представлял, как все это пережить.

За всю его долгую жизнь, ему очень часто приходилось приносить жертвы во имя общего блага. Темные часто спекулировали этим, утверждая, что их Свет требует гораздо больше крови и жертв, чем Тьма. Называли их лицемерами и любителями даже не двойных стандартов, а целого уровня.

И сейчас, когда к нему пришел пророк, который, сжавшись в жалкий комок на скамейке у него на даче, в беседке, сидел, растерянный и почти спятивший от всего того, что вспыхнуло в его мозгу… Захлебывающийся рыданиями от этого бремени, от своего слишком большого человеческого сердца, которое не может вместить столько любви сразу — к жене, детям, внукам, Антону, заменившему ему отца… Даже Заулону, к которому, за давностью лет привык и стал воспринимать, как члена семьи.

И он пришел к нему, чтобы переложить ответственность, заставить его, их главу решать. Ведь у него больше опыта. Знаний. Веры. Понимания того, как должно быть правильно.

Крупная и нескладная фигура Кеши кажется нелепой и некрасивой. Почти комичной в своем горе. Как у клоунов, изображающих в цирке фальшивую грусть, которая вызывает смех у почтенной публики.

Ему по-настоящему больно и грустно, но собственная оболочка предает его. Крупный рот и пухлые губы слишком по-детски кривятся, почти в обиженной гримасе. Руки дрожат, и замученное, со следами похмелья лицо, как-то неправдоподобно горько. Это вызывает почти брезгливое отвращение.

Но вот его слова и весь тот ужас, которые они заключают в себе — это реально. И эта реальность острым ножом вскрывает этот комический образ, оголяя внутреннюю сущность сидящего перед Гесером жалкого человечка — безукоризненная, фанатичная вера в Свет. В правду, какой бы она не была. Надежность и верность. Именно это и могло подкупить и завоевать Абсолютный Свет.

Иннокентий максималист во всем, и это невозможно изменить даже спустя века. Именно эта непосредственная, детская вера и самоотверженность могли удержать Надю. И именно поэтому Толков сейчас пришел к нему, потому что самому ему не хватит сил сделать выбор.

Гесер знает, что этот максимализм в большей части почерпнут от Антона. Поэтому Кеша и мечется. Сходит с ума, не зная, какое из обрушившихся на него зол выбрать меньшим.

Он слишком любит свою жену, чтобы разрушить ее этой ношей. Этим выбором. Поэтому пришел к нему.

Апрель стоял необычно теплый, и окружающая сад тишина и покой, словно насмехалась над грузом отчаяния, повисшим в воздухе.

Ирония судьбы Гесера так часто превращалась в жестокую издевку, что он практически привык к этому. За столько-то лет.

— Сегодня день рождения Антона, — хрипло выдавливает Кеша, сверля его болезненным взглядом. Губы у него дрожат и Пресветлому неприятно смотреть на него. Толков отворачивается в сторону и Гесер замечает капли крови у него на рукаве рубашки.

— Символично.

Он сжимает губы и, не мигая, смотрит на куст можжевельника, растущего прямо за спиной Толкова. Да, он много знает о символах и знамениях. Всегда умело им пользовался и манипулировал. Прикрывался ими в особо сложные времена.

Вот и сейчас — правильное место для себя выбрал пророк. Забился в самый дальний угол беседки под сень этого единственного в саду Гесера куста и вжимался в перекладину так, что не ощутил, как оцарапали его колючие ветки. Разумеется, ведь Иннокентий в шоке. Перед его глазами до сих пор только одно видение.

Странно, что перегруженный разум забрасывает Гесера фактами, пытаясь прикрыться от ужаса того выбора, что предстоит сделать.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,

Остывающий лепет изменчивых уст.

Легкий лепет, едва отдающий смолой,

Проколовший меня смертоносной иглой!

Поэты и музыканты, с их трепетными и чуткими натурами, чаще всего если не оказывались Иными, то уж Силу, заключенную в предметах, ощущали, словно пчелы — цветы. Ему самому нравился запах можжевельника, а еще из него получались очень сильные амулеты.

Когда-то греки и римляне верили, что можжевельник защищает, придает уверенность и толкает на инициативу. А потом христиане провозгласили его древом Христа, и наполнили им церкви и свои дома. Защищались от зла и верили, что если кто во вpемя гpада или гpозы спpячется под можжевельник, молния его не тpонет. Они оставляли своих младенцев спать под этими ароматными и колючими ветками, когда сами отправлялись на работу.

Но пророка не спасет этот куст. Даже несмотря на эту малую, кровавую жертву. Они — не люди, и вера в священный, горящий куст не оградит их обоих от этого решения. Одного на двоих. Общего.

В золотых небесах за окошком моим

Облака проплывают одно за другим,

Облетевший мой садик безжизнен и пуст…

Да простит тебя бог, можжевеловый куст!

Потому что эта жертва потребует очень много крови.