Инфицированный

Дальнейший наш диалог можно сравнить с разговором следователя и подозреваемого, который в начале упорно молчит, а потом резко отрицает свои показания. Шучу, конечно. Отвечал я спокойно и уклончиво. В отличие от вчерашней горячки, сегодня моим сознанием завладело железное спокойствие. Я почувствовал насколько безжизненным и отстранённым стал мой голос. Но меня это не волновало, как не волновало, больше, ничего. Я уже с интересом стал следить за собой и своими ощущениями. Прежде всего, я отметил, что могу управлять своим слухом. Я мог настолько чётко сконцентрироваться, что начинал слышать сердцебиение моего собеседника, и в то же время его слова звучали очень тихо. Мы трепались до тех пор, пока я не заметил, что пора идти в институт. Он вначале колебался, потому что считал, что я ещё болен, но я ничего не хотел слышать. После непродолжительных сборов, мы оказались на улице. Признаюсь честно, это очень ошеломило меня. Я не думал, что улица так плохо подействует на меня. Я словно вошёл в духовку — солнце жгло просто невыносимо. Это в середине то ноября! Когда я заходил в тень, всё словно исчезало — становилось холодно и противно. Когда мы дошли до института (я проклял своего спутника, за его отказ ехать на автобусе), я уже почти терял сознание. Глаза невыносимо слепило, а когда мы вошли в здание, я уже не мог ничего видеть — перед глазами словно поместили зелёную пластину, через которую не мог пробиться мой ослабленный взор. Слава богу (хотя, учитывая моё положение, следует говорить «дьяволу»), мой слух помогал мне чётко ориентироваться, и я не выдал своего ослепления. На моё счастье, первой по расписанию была лекция, где можно ничего не делать. Я тупо бухнулся на ближайшую скамью, всё ещё не придя в себя. Я пришёл в норму только через 20 минут после начала пары. Я подсознательно чувствовал, как смотрят на меня присутствующие в аудитории люди. Эти взгляды, мною воспринимались почти физически. Теперь появилось какое-то новое чувство. Оно проявилось в виде жжения в районе шеи. Я ворочался и так, и так, надеясь, что оно пройдёт само — но всё напрасно. Я протянул руку к шее и нащупал источник раздражения и сжал его в кулаке. Теперь мой кулак словно держали над огнём. Я разжал ладонь, но мог бы туда и не смотреть — всё было понятно. Приятно отсвечивая падающий на него свет и красиво искрясь, мою ладонь сжигал мой собственный нательный крест. Комментарии неуместны, ситуация предельно ясна и понятна. Я с ужасом стал озираться по сторонам, как жертва загнанная в ловушку, но что-то подавило во мне панику. Я снова стал спокоен как могила. Я улыбнулся собственной шутке. Препод с неодобрением уставился на меня и покачал головой. Я понял, что лучше не привлекать к себе внимание, и уставился на часы. Стрелка медленно описывала круг за кругом, деление за делением. Внезапно движение её начало замедляться, и вскоре, нежно дрогнув в последний раз, часы остановились. Что за день, в первую секунду подумалось мне. Но, подняв глаза, я понял что к чему. Аудитория словно замерла. В комнате не шевелилось ни одного предмета. Замершие лица людей походили на неумелые восковые маски. Внезапно стало сложно дышать. Я пытался дышать как обычно, но неизменно начинал задыхаться. Тогда я попробовал дышать медленно и глубоко. Это помогло, и я, по крайней мере, избавил себя от опасности. Ситуация походила на стоп кадр в кино. Озарённый внезапной догадкой я взял в руки карандаш, поднял над головой и отпустил. Как я и ожидал он остался висеть над столом. Но не совсем — понаблюдав за ним немного я заметил, что он движется. Медленно, незаметно, но движется. Теперь всё стало на свои места. Я двигался столь быстро, что все остальные предметы казались застывшими. Я прикрыл свои глаза и постарался сконцентрироваться на происходящем. Внезапно раздался резкий удар, который, после длительной тишины, ненадолго испугал меня. Я открыл глаза и обнаружил, что данный звук издал мой карандаш, ударившись о поверхность стола. Я оторвал от него глаза и увидел злые глаза лектора. Выйди вон! — услышал я истошный крик. Точнее сказать, криком он показался только мне с моим новым слухом. Я не стал препираться, как сделал бы это раньше и молча покинул аудиторию. Уже за дверью я слышал, как лектор описывает всем мои прегрешения. Я откровенно наслаждался своими новыми способностями, уже ни о чём не заботясь. Жаль, что я не могу уйти из института днём: мне казалось, что я там сварюсь заживо, а мне этого, по понятным причинам, не хотелось. Поэтому я прослонялся по институту весь день, стараясь не попадаться на глаза своим знакомым. Я напряженно ждал заката (по всей видимости, последнего заката в своей жизни), томясь от скуки. Меня сначала не удивляло отсутствие всякого голода, но потом ЭТО появилось. Вначале всё было спокойно. Я прохаживался по институту, пока меня не начала одолевать жажда. Я не спеша побрёл в буфет, чтобы купить чего-нибудь попить и поесть. Я выпил 3 стакана минералки, но сухость во рту осталась. Я в недоумении покинул буфет и присел на скамейку. Во рту продолжала распространяться сухость. Вскоре заскребло в горле, и меня пробило на кашель. Откашлявшись, я попытался сплюнуть на пол. Но я зря старался — во рту не осталось жидкости. Наверное, так чувствуют себя наркоманы, когда у них начинается ломка. Вскоре я почувствовал что-то подобное. Меня кидало то в холод, то в жар. Стало плохо дышать. Мозг словно затянуло туманом. Я уже ничего не соображал, и не мог собраться силами. Появилось новое чувство — мне, теперь, требовалось наружу. Хорошо, что уже зашло солнце, и на улице прохладно. Я вышел на холодный институтский двор, освещаемый приятным светом молодого месяца. Это сияние неба придавало мне какие-то резервные силы. Непонятная жажда стала менее интенсивной, но не исчезла, а скорее сжалась в пружину. Я видел в ночи потрясающую красоту, которую не замечал ранее. Я ощущал себя здесь как дома. Впрочем, это и был мой дом.