Интерлюдия. Туманная осень

— Это, конечно, всего лишь обманка, но я не знаю, чем заполнить пустоту. Хорошо быть обычным, усреднённым человеком, Уотсон.

Я только хмыкнул.

— А ведь я ничуть не покривил душой, и в моих словах нет иронии. Обычный человек способен найти в жизни счастье и видит пути к его достижению.

— Мой друг, вы говорите какие-то странные вещи, и я вас не совсем понимаю, если честно.

— «Нам больно всякое сравнение самих себя с конечным», — пробормотал Холмс.

— Кто это сказал? — я положил ладонь ему на плечо, и он не стряхнул мою руку.

— Блёз Паскаль.

— Это тот, который утверждал, что единственное предназначение человека — мыслить? Но он считал воображение опасным и суетным, если я не ошибаюсь? Когда-то я читал «Мысли», пытаясь продраться через плетение словес. Вы же часто говорите, что тем же инспекторам как раз не хватает воображения. — Холмс неопределённо хмыкнул. — Да, я не одобряю пессимистичных философов.

— Назовите мне причины для оптимизма в таком случае.

Холмс вытянул ноги, а я встал и поправил плед, как следует укрыв его.

— Вы так и будете общаться со спинкой дивана? — спросил я.

Холмс не обернулся, я присел к нему на диван и пощупал руки под пледом — они были ледяными.

— Оптимизм, мне кажется, это готовность увидеть шанс изменить что-то к лучшему. А вообще к чёрту философию, — сказал я, принимаясь растирать ему ладони по очереди.

Холмс дышал часто и поверхностно, и его не покидала всё та же скованность.

— Не лечь ли вам повыше? — задал я скорее риторический вопрос.

Приподняв Холмса вместе с подушкой, я сел на диван и уложил его голову себе на колени. Он опять согнул ноги и укутался в плед, а я не мог понять, больно ли ему, холодно или, может быть, стыдно. Я принялся гладить его плечи — вначале осторожно, но он не протестовал, и я теснее прижал его к себе.

— Не знаю, как объяснить, — тихо произнёс Холмс.

Я понял, что он говорит о своём состоянии.

— Как есть, как вы чувствуете.

— Работа придаёт мне уверенности.

— В себе?

— Нет, в окружающем. Я, конечно, имею дело с такими вещами, об исчезновении которых мечтал бы любой здравомыслящий человек…

— Стань вы врачом, в диагностике вам бы не было равных, — сказал я.

— Если бы я сказал, что жалею об излишней либеральности брата, который не навязывал мне своё мнение в выборе жизненного пути, я бы покривил душой, — усмехнулся он. — И, кажется, я приношу определённую пользу своей профессией.

— Несомненно! — горячо поддержал я.

— Как вы думаете, мне простительно иногда чувствовать себя художником, которому предложили покрасить стены, вместо того чтобы расписать их?

— Конечно, мой друг.

— Когда мне нечем занять свой мозг, я начинаю испытывать неуверенность.

— В чём?

Он только передёрнул плечами и помотал головой. Мне оставалось лишь предполагать. Я вспомнил, что в периоды простоя, если Холмс, бывало, описывал мне случайных прохожих, он видел намного больше тёмных подробностей их жизни, чем в хорошие дни. Будь он мизантропом по натуре, это бы только прибавляло ему уверенности в собственной правоте. Но мизантропом он не был. Сомневаюсь, что кому-либо доставит удовольствие ловить людей на лжи, видеть их скрытые пороки.

— Вы другой, — сказал Холмс. — Вас тянет к людям.

— Когда я только вернулся из Афганистана, — начал я, погладив Холмса по волосам, — меня не покидало неприятное ощущение, сродни тому, что описал По, которого вы как-то раскритиковали, в рассказе «Человек толпы». Меня тянуло к людям не потому, что я жаждал общения с ними, совсем нет. Однако когда я шёл по улице, порой возникало ощущение, что встречные аккуратно меня огибают, и я всё равно оставался один среди людей. Когда вы стали моим другом, это чувство исчезло.

Он выпростал из-под пледа немного потеплевшие руки и сжал мою ладонь.

— Вам не холодно? — спросил я.

— Нет. Перестаньте меня жалеть.

— Холмс, вы умнейший человек из всех, кого я знаю, но иногда вы бываете таким болваном. Я вас не жалею. Я вас люблю.

Ответа я не ждал и даже не питал скрытых надежд. Может, и не лучшее я выбрал время для признаний. Холмс молчал, но я почувствовал, что он расслабился и стал поглаживать мне руку.

— Вы останетесь со мной на ночь? — спросил он.

— Конечно, мой друг.

— Тогда я пойду к себе, — сказал он, поднимаясь и всё так же кутаясь в плед.

Чтобы не вызывать лишних вопросов у хозяйки, я для видимости постелил себе на диване, забрал из своей спальни подушку, запер двери и ушёл в спальню к Холмсу.

— Который час? — пробормотал Холмс, пошевелившись рядом со мной.

Я, ложась вчера, оставил свои часы на тумбочке. В темноте пришлось чиркнуть спичкой и осветить циферблат.

— Шесть.

Холмс перебрался через меня, зажёг свечу на столе и отправился в туалетную комнату, а я пока что прикрыл его место одеялом, чтобы не остыло.

Судя по темноте, за окнами стоял густой туман, и рассвета придётся ждать долго.

Потом настал черёд Холмса греть мне место.

— Может, я пойду к себе? — спросил я, вернувшись, подошёл к окну и попытался хоть что-то разглядеть на улице.