Интервью с вампиром

Я встал. Казалось, что может быть проще: подняться на ноги, выйти из комнаты, быстро и незаметно проскользнуть по пустынным коридорам и лестницам, оказаться на улице? Но мне пришлось собрать воедино все силы, пробудить каждую крупицу той странной особенности нашего естества, которую я называю отчужденностью.

«Прошу тебя об одном: не дай им напасть» а нас«— сказал я в дверях, не оборачиваясь и не желая даже слышать его вкрадчивый голос.»

«Не уходи» — сказал Арман.

«У меня нет выбора» — ответил я и вышел из комнаты.

Я уже шел по коридору, как вдруг, вздрогнув от неожиданности, услышал за спиной его шаги, его дыхание. Он подошел ко мне вплотную, его глаза очутились прямо напротив моих. Он вложил в мою руку ключ.

«Там дверь, — прошептал он, указывая в дальний конец темного прохода, — лестница выходит в переулок. Только я о ней знаю. Иди туда, и ты сумеешь выбраться из театра незамеченным. Иначе они увидят, что ты чем-то встревожен и расстроен, и это не доведет до добра»

Я повернулся, чтобы уйти, хотя каждая клеточка моего тела хотела остаться с ним.

«Я хочу сказать тебе только одно. — Он приложил ладонь к моей груди. — Твоя сила в тебе самом! Не брезгуй ею. Если тебе доведется столкнуться с кем-нибудь из них на улице, пусть твое лицо застынет непроницаемой маской. Смотри на них, как на людей, и повторяй: берегись! Я дарю тебе это слово, как талисман. Если когда-нибудь твой взгляд встретится со взглядом Сантьяго или любого другого вампира, говори с ним вежливо про все что угодно, но мысленно повторяй только это слово. Всегда помни об этом. Я говорю с тобой прямо, потому что ты ценишь простоту и честность. В этом твоя сила»

Не помню, как я добрался до потайной двери, отпер замок и поднялся по ступенькам на улицу, не помню, где был Арман, что он делал. Но уже в переулке позади театра я вдруг услышал его тихий, близкий голос: «Приходи ко мне, когда сможешь» Я огляделся, но, конечно, никого не увидел. И вспомнил, что он велел нам не уезжать из гостиницы, чтобы не давать Сантьяго и его компании ни малейшего свидетельства нашей вины, которого они так ждали.

«Видишь ли, — объяснил Арман, — убить вампира — исключительно захватывающее развлечение: Поэтому-то оно и запрещено под страхом смерти»

На свежем воздухе я наконец очнулся. Вокруг был город, асфальт блестел после дождя, узкие высокие дома нависали над улицей. Я обернулся и увидел, что дверь за моей спиной беззвучно закрылась и слилась с темной стеной.

Я знал, что Клодия ждет меня, и, подходя к отелю, заметил в окне наверху маленькую фигурку, окруженную огромными цветами. Но я свернул с освещенного бульвара, чтобы затеряться в темноте переулков, как любил делать в Новом Орлеане.

Нет, я не разлюбил Клодию. Я любил ее так же сильно, как Армана. Вот почему я решил убежать, спрятаться от них обоих, и теперь с радостью внимал растущей во мне жажде крови, этой желанной лихорадке, туманящей разум и врачующей боль.

И вот из тумана навстречу мне вынырнул человек. Казалось, он медленно бредет по какому-то фантастическому ландшафту, так глуха и пустынна была ночь. Огни Парижа едва мерцали в непроглядном тумане, я стоял на холме в неведомой стране, в неведомом мире. Пьяный прохожий слепо двигался мне навстречу, в объятия самой смерти. Приблизившись, он вытянул вперед руку, дрожащие пальцы Нащупали мое лицо.

Я был голоден, но не безумно, и мог бы сказать ему: «Проходи» С моих губ уже готово было сорваться Арманово слово-талисман, но дерзкая, пьяная рука прохожего обвилась вокруг меня. Он смотрел с восторгом и мольбой, просил пойти к нему домой, потому что он должен написать мой портрет, прямо сейчас; говорил, что там тепло… И я уступил. Я с наслаждением вдыхал резкий приятный запах масляных красок, их пятна пестрели на его свободной блузе. Мы шли куда-то по Монмартру, и я прошептал ему:«Ты же не мертвый, да?»

Мы шли через запущенный сад, прямо по густой, мокрой траве; я повторил: «Ты живой, живой» И он засмеялся. Он трогал мои скулы, щеки и крепко сжал мой подбородок, когда мы вошли в круг света под одиноким фонарем у входа в его жилище. В доме, в ярком свете керосиновых ламп, я разглядел его лицо, раскрасневшееся от вина и ночного холода, и огромные сверкающие глаза в тоненьких красных прожилках.

Он запер дверь, подвел меня к креслу, и прикосновение его теплой руки разожгло во мне голодный огонь. Я огляделся: со всех сторон смотрели человеческие лица, туманные в чаду коптящих ламп. Нас окружал волшебный мир холстов и красок.

«Садитесь, садитесь…» — торопливо бормотал он, лихорадочно подталкивая меня в грудь. Я схватил его за запястье, но тут же отпустил; моя жажда росла, накатывала, как волны.

Наконец он подошел к мольберту. Его глаза посерьезнели, он взял палитру, кисть побежала по холсту. Опустошенный и обессиленный, я смотрел на него, и какая-то неведомая сила, заключенная в этих портретах и в его восхищенном взгляде, уносила меня куда-то, и глаза Армана померкли, и я услышал стук каблучков Клодии по каменной мостовой: она убегала, бежала прочь от меня.