Посвящается Стэну Райсу, Кэрол Маклин и Элис О*Брайен Боркбарт.
501 мин, 20 сек 20281
«Ты живой…» — прошептал я.
«Кости, — ответил он, — одни кости…»
И я увидел перед собой маленькое кладбище в Новом Орлеане, там не хватало места, мертвецов хоронили в старых могилах, разрывали их и вытаскивали полуистлевшие кости предшественников. Их сваливали в кучи и сбрасывали в ямы позади склепов. Я закрыл глаза, все мое тело сжигала нестерпимая жажда, сердце яростно требовало свежей крови. Художник подошел ко мне, чтобы поправить наклон головы. То был роковой шаг.
«Спасайся, — шепнул я ему. — Берегись!»
Вдруг что-то случилось с его лицом: влажное сияние глаз потускнело, он страшно побледнел. Выронив кисть из слабеющей руки, художник отшатнулся. В мгновение ока я вскочил и подступил к нему, закусив губу. Мне в уши ударил его отчаянный крик. Мои глаза налились кровью, я почувствовал под руками сильное, сопротивляющееся человеческое тело. Притянув беспомощную жертву к себе, я впился зубами в горячее живое горло и стал пить жадными большими глотками.
«Умри, — прошептал я, выпуская его из объятий. Его голова безжизненно ткнулась в мой плащ. — Умри»
Но он все еще жил и даже пытался разлепить веки, и я снова припал губами к его горлу. Он боролся за жизнь, но скоро его сердце стало замедлять свой ритм, мягкое безвольное тело выскользнуло из моих рук и упало на ковер.
Успокоившись и насытившись, я присел перед ним и вгляделся в затянутые предсмертной пленкой сереющие глаза. Красные пятна выступили у меня на ладонях, и кожа потеплела.
«Я снова смертный, — шепотом сказал я ему. — Твоя кровь оживила меня»
Его веки сомкнулись, я прислонился к стене и взглянул на свой портрет.
Он успел сделать только набросок, холст покрывали размашистые черные линии. Ему удалось превосходно изобразить мое лицо и плечи. Кое-где виднелись и цветные мазки, зеленые на глазах, белые на щеках. Но выражение лица… ужас, ужас! — Он точно передал мои черты, но все сверхъестественное из них исчезло. В зеленых глазах, смотревших со свободно очерченного овала лица, застыла странная смесь глупой невинности и невыразимого удивления, на самом деле свидетельствующая о всепоглощающем желании, чего он, естественно, не понял и не мог понять. Передо мной предстал Луи, каким он был добрую сотню лет назад, заслушивавшийся проповедями священника во время торжественной мессы: слегка приоткрытый ленивый рот, небрежная прическа, вялый наклон головы… От вампира не осталось и следа Я смеялся так, как не смеялся уже давно, закрыв лицо руками, рыдая от хохота. Оторвав ладони от глаз, я обнаружил красные пятна слез, окрашенных человеческой кровью.
«Чудовище, — подумал я, — ты только что убил человека и дальше будешь убивать» Я подхватил картину и направился к двери.
И вдруг человек, безжизненно лежавший на полу, привстал, с громким животным стоном вцепился в мой башмак, скользя пальцами по гладкой коже. Какая-то непостижимая сила, превосходящая мою, подняла его на ноги, он дотянулся и ухватил портрет.
«Отдай! — рычал он, оскаливая зубы. — Отдай!»
Я смотрел то на него, то на собственные руки, с поразительной легкостью державшие вещь, которую он так отчаянно тянул к себе, точно намеревался захватить с собой на небеса или в преисподнюю. Два существа вырывали холст друг у друга из рук: я — нечеловек с человеческой кровью, и он — человек, которого не смогло одолеть зло в моем облике. И тогда, обезумев, я вырвал картину из его скрюченных пальцев и, легко подтащив полумертвое тело к себе, с яростью глубоко вонзил клыки в кровоточащее горло.
В номере я первым делом повесил портрет над каминной полкой и долго стоял перед ним. Клодия была дома, где-то в комнатах, но я чувствовал присутствие кого-то еще. Сперва я подумал, что кто-то из номера над нами, мужчина или женщина, вышел на балкон, и поэтому в ночном воздухе разливается неповторимый запах человеческой плоти. Я сам не знал, зачем притащил с собой картину и чего ради боролся за нее с умирающим человеком, и теперь мне было тошно и стыдно. Не понимал, почему не могу оторваться от нее и стою здесь перед каминной полкой. Я опустил голову, руки у меня дрожали. Потом я обернулся и посмотрел вокруг, медленно, чтобы гостиная успела обрести привычные очертания. Я просто хотел увидеть цветы, бархатные кресла, свечи в изящных канделябрах и все эти мирные, домашние вещи. Стать обычным человеком и ничего не бояться!
В следующее мгновение моему взгляду предстала женщина.
Она сидела за туалетным столиком Клодии и смотрела на меня спокойно и бесстрашно. Ее платье из зеленой тафты отражалось во всех зеркалах. Темно-рыжие волосы были аккуратно разделены на пробор и зачесаны за уши, выбившиеся мелкие пряди обрамляли бледное, приятное лицо. Вдруг она улыбнулась одним ртом, нежным и мягким, как у ребенка, и ее спокойные синие глаза просияли.
«Да, он в точности такой, как ты рассказывала, — сказала она Клодии. — Я уже полюбила его» Она поднялась с кресла, чуть приподняв складки платья, и три маленьких зеркала сразу опустели.
«Кости, — ответил он, — одни кости…»
И я увидел перед собой маленькое кладбище в Новом Орлеане, там не хватало места, мертвецов хоронили в старых могилах, разрывали их и вытаскивали полуистлевшие кости предшественников. Их сваливали в кучи и сбрасывали в ямы позади склепов. Я закрыл глаза, все мое тело сжигала нестерпимая жажда, сердце яростно требовало свежей крови. Художник подошел ко мне, чтобы поправить наклон головы. То был роковой шаг.
«Спасайся, — шепнул я ему. — Берегись!»
Вдруг что-то случилось с его лицом: влажное сияние глаз потускнело, он страшно побледнел. Выронив кисть из слабеющей руки, художник отшатнулся. В мгновение ока я вскочил и подступил к нему, закусив губу. Мне в уши ударил его отчаянный крик. Мои глаза налились кровью, я почувствовал под руками сильное, сопротивляющееся человеческое тело. Притянув беспомощную жертву к себе, я впился зубами в горячее живое горло и стал пить жадными большими глотками.
«Умри, — прошептал я, выпуская его из объятий. Его голова безжизненно ткнулась в мой плащ. — Умри»
Но он все еще жил и даже пытался разлепить веки, и я снова припал губами к его горлу. Он боролся за жизнь, но скоро его сердце стало замедлять свой ритм, мягкое безвольное тело выскользнуло из моих рук и упало на ковер.
Успокоившись и насытившись, я присел перед ним и вгляделся в затянутые предсмертной пленкой сереющие глаза. Красные пятна выступили у меня на ладонях, и кожа потеплела.
«Я снова смертный, — шепотом сказал я ему. — Твоя кровь оживила меня»
Его веки сомкнулись, я прислонился к стене и взглянул на свой портрет.
Он успел сделать только набросок, холст покрывали размашистые черные линии. Ему удалось превосходно изобразить мое лицо и плечи. Кое-где виднелись и цветные мазки, зеленые на глазах, белые на щеках. Но выражение лица… ужас, ужас! — Он точно передал мои черты, но все сверхъестественное из них исчезло. В зеленых глазах, смотревших со свободно очерченного овала лица, застыла странная смесь глупой невинности и невыразимого удивления, на самом деле свидетельствующая о всепоглощающем желании, чего он, естественно, не понял и не мог понять. Передо мной предстал Луи, каким он был добрую сотню лет назад, заслушивавшийся проповедями священника во время торжественной мессы: слегка приоткрытый ленивый рот, небрежная прическа, вялый наклон головы… От вампира не осталось и следа Я смеялся так, как не смеялся уже давно, закрыв лицо руками, рыдая от хохота. Оторвав ладони от глаз, я обнаружил красные пятна слез, окрашенных человеческой кровью.
«Чудовище, — подумал я, — ты только что убил человека и дальше будешь убивать» Я подхватил картину и направился к двери.
И вдруг человек, безжизненно лежавший на полу, привстал, с громким животным стоном вцепился в мой башмак, скользя пальцами по гладкой коже. Какая-то непостижимая сила, превосходящая мою, подняла его на ноги, он дотянулся и ухватил портрет.
«Отдай! — рычал он, оскаливая зубы. — Отдай!»
Я смотрел то на него, то на собственные руки, с поразительной легкостью державшие вещь, которую он так отчаянно тянул к себе, точно намеревался захватить с собой на небеса или в преисподнюю. Два существа вырывали холст друг у друга из рук: я — нечеловек с человеческой кровью, и он — человек, которого не смогло одолеть зло в моем облике. И тогда, обезумев, я вырвал картину из его скрюченных пальцев и, легко подтащив полумертвое тело к себе, с яростью глубоко вонзил клыки в кровоточащее горло.
В номере я первым делом повесил портрет над каминной полкой и долго стоял перед ним. Клодия была дома, где-то в комнатах, но я чувствовал присутствие кого-то еще. Сперва я подумал, что кто-то из номера над нами, мужчина или женщина, вышел на балкон, и поэтому в ночном воздухе разливается неповторимый запах человеческой плоти. Я сам не знал, зачем притащил с собой картину и чего ради боролся за нее с умирающим человеком, и теперь мне было тошно и стыдно. Не понимал, почему не могу оторваться от нее и стою здесь перед каминной полкой. Я опустил голову, руки у меня дрожали. Потом я обернулся и посмотрел вокруг, медленно, чтобы гостиная успела обрести привычные очертания. Я просто хотел увидеть цветы, бархатные кресла, свечи в изящных канделябрах и все эти мирные, домашние вещи. Стать обычным человеком и ничего не бояться!
В следующее мгновение моему взгляду предстала женщина.
Она сидела за туалетным столиком Клодии и смотрела на меня спокойно и бесстрашно. Ее платье из зеленой тафты отражалось во всех зеркалах. Темно-рыжие волосы были аккуратно разделены на пробор и зачесаны за уши, выбившиеся мелкие пряди обрамляли бледное, приятное лицо. Вдруг она улыбнулась одним ртом, нежным и мягким, как у ребенка, и ее спокойные синие глаза просияли.
«Да, он в точности такой, как ты рассказывала, — сказала она Клодии. — Я уже полюбила его» Она поднялась с кресла, чуть приподняв складки платья, и три маленьких зеркала сразу опустели.
Страница 106 из 135
