Посвящается Стэну Райсу, Кэрол Маклин и Элис О*Брайен Боркбарт.
501 мин, 20 сек 20303
Но наши приключения в Новом Орлеане еще не закончились. Все началось с музыканта, друга Лестата. Он приходил к нам в тот вечер, когда я был в Соборе, никого не застал и вернулся на следующий день. Слуги уже разошлись, и мне самому пришлось отворять дверь.
Я был потрясен. Он страшно похудел, на бледном лице лихорадочно блестели влажные глаза. Он не скрывал отчаяния. Я сказал, что Лестат уехал из города. Он сперва отказался поверить, а потом начал говорить, что Лестат не мог уехать просто так, что должен был оставить записку или что-нибудь еще. Потом он повернулся и пошел по Рю-Рояль, разговаривая с самим собой и ничего вокруг не замечая. Я догнал его около фонарного столба.
«Подождите, он оставил для вас кое-что» — обратился я к юноше, нащупывая бумажник.
Я не знал, сколько у меня с собой денег, но решил отдать ему все, думал, что это его хоть немного успокоит. Я вытащил банкноты — несколько сотен долларов — и вложил их ему в руку, такую худую, что сквозь бледную кожу просвечивали голубые прожилки сосудов. Он очень оживился, но скоро я понял, что дело не в деньгах.
«Значит, он вспомнил обо мне! — воскликнул он, сжимая деньги, словно драгоценную реликвию. — Наверняка он говорил вам еще что-нибудь про меня!»
Огромные глаза умоляюще смотрели на меня. Я ответил не сразу, потому что вдруг увидел две ранки у него на шее, две маленькие пунктирные царапинки — справа, повыше грязного воротничка. Он стоял, сжимал деньги в трясущейся руке и не обращал внимания на вечернюю уличную толчею, на людей вокруг нас.
«Спрячьте деньги, — прошептал я. — Он просил передать, чтобы вы не бросали музыку»
Он явно ждал чего-то еще.
«Да? И это — все?» — спросил он.
Я не знал, что еще сказать. Был готов придумать что угодно, лишь бы он успокоился и больше не приходил к нам. Мне больно было говорить о Лестате, слова замирали на губах. И я не мог понять, откуда взялись эти ранки. В конце концов я понес полную чушь: Лестат просил передать ему привет и наилучшие пожелания, он уехал на пароходе в Сент-Луис, потому что скоро будет война и он должен спешно закончить какие-то дела, но обещал вернуться… Музыкант с жадностью ловил каждое слово. Он весь дрожал, пот выступал у него на лбу, он не хотел меня отпускать. Наконец он прикусил губу и сказал:
«Но почему он уехал?»
Все мои старания были напрасны.
«Что случилось? — спросил я напрямик. — Что вам нужно от него? Не сомневаюсь, он хотел бы, чтобы я…»
«Он был моим другом!» — перебил он меня. Его голос дрожал от обиды.
«Вы нездоровы, — сказал я. — У вас что-то вот здесь… — Я указал на ранки, внимательно следя за каждым его движением, — на горле» Он даже не понял, о чем я говорю, нащупал пораненое место и потер его ладонью.
«Не знаю. Должно быть, москиты. Их полно кругом. — Он отвернулся и добавил: — Больше он ничего не говорил?»
Я долго стоял и смотрел ему вслед. Толпа расступалась перед тощей, нелепой, черной фигурой. Дома я рассказал Клодии о странных ранках на шее музыканта.
Это была наша последняя ночь в Новом Орлеане. Завтра, ближе к полуночи, мы поднимемся на борт корабля; на рассвете следующего дня он отплывет в Европу. Мы решили вместе погулять по городу. Она шла рядом со мной, тихая и нежная; теперь ее глаза всегда были печальны, словно пролитые слезы оставили в них свой след.
«Откуда же эти ранки? — спросила она. — Лестат пил его кровь во сне или с его согласия? Я просто теряюсь в догадках…»
«Наверное, одно из двух»
Я сам ничего не мог понять.
Я вспомнил, как Лестат сказал Клодии, что нашел человека, который будет лучшим вампиром. Неужели он говорил всерьез?
«Теперь это уже неважно, Луи» — напомнила она. Нам предстояло проститься с городом. Мы свернули с Рю-Рояль, пошли прочь от толпы. Город обнимал меня, я внимал ему всей душой и не хотел верить, что это наша последняя ночь.
Старый французский город давным-давно сгорел, на его месте выросли особняки в испанском стиле — они сохранились и по сей день. Мы медленно шли по узким улочкам, где не разъехаться двум экипажам; за побеленными оградами и парадными воротами угадывались райские сады, роскошные, как наш собственный; казалось, их полумрак полон прекрасных тайн и обещаний; высокие банановые пальмы качались над галереями, садовые дорожки терялись в зарослях папортника и цветов. Наверху, на балконе, смутно вырисовывались фигуры людей, теплый речной ветер заглушал их голоса и шелест веера в руках женщины… Стены домов заросли глицинией и страстоцветом, мы касались их плечами, станавливались, чтобы сорвать особенно прекрасную розу или ветку жимолости. В высоких окнах отблеск свечей метался по лепнине потолка, или радужно сияли хрустальные светильники; вот стройная женщина в вечернем туалете облокотилась на перильца балкона; драгоценные камни сверкали у нее на шее, терпкий запах ее духов смешивался с благоуханием ночи.
Я был потрясен. Он страшно похудел, на бледном лице лихорадочно блестели влажные глаза. Он не скрывал отчаяния. Я сказал, что Лестат уехал из города. Он сперва отказался поверить, а потом начал говорить, что Лестат не мог уехать просто так, что должен был оставить записку или что-нибудь еще. Потом он повернулся и пошел по Рю-Рояль, разговаривая с самим собой и ничего вокруг не замечая. Я догнал его около фонарного столба.
«Подождите, он оставил для вас кое-что» — обратился я к юноше, нащупывая бумажник.
Я не знал, сколько у меня с собой денег, но решил отдать ему все, думал, что это его хоть немного успокоит. Я вытащил банкноты — несколько сотен долларов — и вложил их ему в руку, такую худую, что сквозь бледную кожу просвечивали голубые прожилки сосудов. Он очень оживился, но скоро я понял, что дело не в деньгах.
«Значит, он вспомнил обо мне! — воскликнул он, сжимая деньги, словно драгоценную реликвию. — Наверняка он говорил вам еще что-нибудь про меня!»
Огромные глаза умоляюще смотрели на меня. Я ответил не сразу, потому что вдруг увидел две ранки у него на шее, две маленькие пунктирные царапинки — справа, повыше грязного воротничка. Он стоял, сжимал деньги в трясущейся руке и не обращал внимания на вечернюю уличную толчею, на людей вокруг нас.
«Спрячьте деньги, — прошептал я. — Он просил передать, чтобы вы не бросали музыку»
Он явно ждал чего-то еще.
«Да? И это — все?» — спросил он.
Я не знал, что еще сказать. Был готов придумать что угодно, лишь бы он успокоился и больше не приходил к нам. Мне больно было говорить о Лестате, слова замирали на губах. И я не мог понять, откуда взялись эти ранки. В конце концов я понес полную чушь: Лестат просил передать ему привет и наилучшие пожелания, он уехал на пароходе в Сент-Луис, потому что скоро будет война и он должен спешно закончить какие-то дела, но обещал вернуться… Музыкант с жадностью ловил каждое слово. Он весь дрожал, пот выступал у него на лбу, он не хотел меня отпускать. Наконец он прикусил губу и сказал:
«Но почему он уехал?»
Все мои старания были напрасны.
«Что случилось? — спросил я напрямик. — Что вам нужно от него? Не сомневаюсь, он хотел бы, чтобы я…»
«Он был моим другом!» — перебил он меня. Его голос дрожал от обиды.
«Вы нездоровы, — сказал я. — У вас что-то вот здесь… — Я указал на ранки, внимательно следя за каждым его движением, — на горле» Он даже не понял, о чем я говорю, нащупал пораненое место и потер его ладонью.
«Не знаю. Должно быть, москиты. Их полно кругом. — Он отвернулся и добавил: — Больше он ничего не говорил?»
Я долго стоял и смотрел ему вслед. Толпа расступалась перед тощей, нелепой, черной фигурой. Дома я рассказал Клодии о странных ранках на шее музыканта.
Это была наша последняя ночь в Новом Орлеане. Завтра, ближе к полуночи, мы поднимемся на борт корабля; на рассвете следующего дня он отплывет в Европу. Мы решили вместе погулять по городу. Она шла рядом со мной, тихая и нежная; теперь ее глаза всегда были печальны, словно пролитые слезы оставили в них свой след.
«Откуда же эти ранки? — спросила она. — Лестат пил его кровь во сне или с его согласия? Я просто теряюсь в догадках…»
«Наверное, одно из двух»
Я сам ничего не мог понять.
Я вспомнил, как Лестат сказал Клодии, что нашел человека, который будет лучшим вампиром. Неужели он говорил всерьез?
«Теперь это уже неважно, Луи» — напомнила она. Нам предстояло проститься с городом. Мы свернули с Рю-Рояль, пошли прочь от толпы. Город обнимал меня, я внимал ему всей душой и не хотел верить, что это наша последняя ночь.
Старый французский город давным-давно сгорел, на его месте выросли особняки в испанском стиле — они сохранились и по сей день. Мы медленно шли по узким улочкам, где не разъехаться двум экипажам; за побеленными оградами и парадными воротами угадывались райские сады, роскошные, как наш собственный; казалось, их полумрак полон прекрасных тайн и обещаний; высокие банановые пальмы качались над галереями, садовые дорожки терялись в зарослях папортника и цветов. Наверху, на балконе, смутно вырисовывались фигуры людей, теплый речной ветер заглушал их голоса и шелест веера в руках женщины… Стены домов заросли глицинией и страстоцветом, мы касались их плечами, станавливались, чтобы сорвать особенно прекрасную розу или ветку жимолости. В высоких окнах отблеск свечей метался по лепнине потолка, или радужно сияли хрустальные светильники; вот стройная женщина в вечернем туалете облокотилась на перильца балкона; драгоценные камни сверкали у нее на шее, терпкий запах ее духов смешивался с благоуханием ночи.
Страница 65 из 135
