Посвящается Стэну Райсу, Кэрол Маклин и Элис О*Брайен Боркбарт.
501 мин, 20 сек 21110
У нас были любимые улицы, сады, уголки, но нас неудержимо потянуло на окраину старого города, туда, где начинались бескрайние болота. Мимо нас по Байю-роуд проезжал экипаж за экипажем — семьи плантаторов спешили в оперу или в театр.
Огни города остались позади, запах садов утонул в густых испарениях болот. Вид высоких, раскачивающихся деревьев, обросших мхом, навеял воспоминания об ужасной кончине Лестата. Меня мутило. Когда-то так же ясно я представлял себе разлагающееся в гробу тело брата. Вот и теперь я видел перед собой труп Лестата, завернутый в простыню, в зловонной жиже меж корней дубов и кипарисов, уже обглоданный червями и болотными тварями. Хотя — кто знает? — может, они инстинктивно чувствовали, что высохшие останки скрывают в себе смертоносный яд и не прикоснулись к ним.
Мы повернули и быстро пошли назад, в самое сердце старого города.
Клодия нежно пожала мою руку — она хотела успокоить меня. Она прижимала к груди огромный букет цветов, которые собрала в городе, вдыхала его запах. Вдруг она прошептала так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы разобрать слова:
«Луи, ты все еще терзаешь себя, а ведь тебе известно лучшее лекарство. Пусть разум… пусть разум подчиниться плоти. — Клодия выпустила мою ладонь, шагнула в сторону и на прощание шепнула еще раз: — Забудь Лестата. Пусть разум подчинится плоти…»
Мне вспомнились строчки из книги стихов, которую я держал в руках, когда она впервые произнесла эти слова:
Рот красен, желто-золотой.
Ужасный взор горит:
Пугает кожа белизной,
То Жизнь по Смерти, дух ночной,
Что сердце леденит*.
[*Отрывок из «Баллады о старом мореходе» С. Т. Колриджа дан в переводе С. Гумилева. ]
Она улыбнулась из-за угла и через мгновение ее желтое платье растворилось в темноте. Моя подруга, моя вечная подруга.
Я свернул на Рю-Дюмейн и медленно побрел мимо темных окон. Свет фонаря за моей спиной слабел, я уходил от него все дальше и дальше, и тени кружевных чугунных решеток на мостовой расплывались, тускнели и наконец слились с темнотой. Подошел к особняку мадам Ле Клэр и прислушался. Наверху слабо взвизгивали скрипки, звенел смех. Я отошел в тень дома напротив, остановился и долго смотрел, как прогуливаются по освещенным комнатам поздние гости: мужчина с бокалом золотистого вина переходил от окна к окну, придерживая темные шторы и обращая взор к луне.
Прямо передо мной, в кирпичной стене, была распахнута дверь, и в дальнем конце двора горел свет. Я беззвучно пересек узкую улочку и почувствовал тяжелый запах кухни. Чуть помедлив, я зашел внутрь. Кто-то быстро промелькнул по двору, стукнула задняя дверь. Я огляделся и заметил женскую фигуру возле кухонной плиты. Это была высокая худая негритянка с тонким, выразительным лицом. Ее кожа блестела, как полированный черный мрамор. Она помешивала варево в большой кастрюле. Я уловил сладкий запах специй, свежего майорана и лаврового листа; но вдруг тошнотворной волной накатил смрад мясной похлебки, кровь и плоть разлагались и булькали, над кастрюлей поднимался удушливый пар. Я подошел поближе. Девушка отложила длинную железную ложку, выпрямилась, уперлась руками в великолепные, точеные бедра, белый фартук подчеркивал тонкую, изящную талию. Кипящая жижа плескалась через край, и брызги шипели на раскаленных углях. Я вдохнул соблазнительный душный запах девушки, заглушающий даже странную смесь ароматов готовящейся пищи. Теперь я стоял совсем близко, прислонившись спиной к стене дома, увитой диким виноградом. Наверху скрипки заиграли вальс и пол заскрипел — начались танцы. Девушка подошла к двери и, грациозно изогнув длинную шею, всмотрелась в темноту двора.
«Месье! — Она заметила меня и вышла в круг света, падавшего из окна верхнего этажа. Я разглядел большую округлую грудь, тонкие шелковистые руки и холодную красоту лица. — Вы пришли на вечеринку, месье? Тогда вам надо пройти наверх…»
«Нет, моя прелесть, я пришел не на вечеринку. — Я выступил из тени. — Я пришел за тобой»
— На следующий вечер, когда я проснулся, все уже было готово к отъезду: наши вещи и ящик с гробом отправлены на пароход, слуги распущены по домам, мебель накрыта белыми чехлами. Билеты, банковские чеки и документы лежали в плоском черном бумажнике.
«Значит, мы и вправду уезжаем» — подумал я.
Я предпочел бы сегодня не убивать, но это было невозможно — нам предстояло путешествие, и я постарался насытиться, правда, небрежно и наспех. Так же поступила и Клодия. Скоро нам нужно было выходить. Я сидел дома один и ждал ее. Почему-то она задерживалась, и я, по обыкновению, волновался. Боялся за нее, хотя не раз убеждался в том, что она может околдовать кого угодно. Часто, оказываясь слишком далеко от дома, она упрашивала прохожих помочь ей. Те с радостью соглашались и приносили ее прямо к нашему порогу, передавали в руки отца, и я щедро благодарил их за возвращение блудной дочери.
Огни города остались позади, запах садов утонул в густых испарениях болот. Вид высоких, раскачивающихся деревьев, обросших мхом, навеял воспоминания об ужасной кончине Лестата. Меня мутило. Когда-то так же ясно я представлял себе разлагающееся в гробу тело брата. Вот и теперь я видел перед собой труп Лестата, завернутый в простыню, в зловонной жиже меж корней дубов и кипарисов, уже обглоданный червями и болотными тварями. Хотя — кто знает? — может, они инстинктивно чувствовали, что высохшие останки скрывают в себе смертоносный яд и не прикоснулись к ним.
Мы повернули и быстро пошли назад, в самое сердце старого города.
Клодия нежно пожала мою руку — она хотела успокоить меня. Она прижимала к груди огромный букет цветов, которые собрала в городе, вдыхала его запах. Вдруг она прошептала так тихо, что мне пришлось наклониться, чтобы разобрать слова:
«Луи, ты все еще терзаешь себя, а ведь тебе известно лучшее лекарство. Пусть разум… пусть разум подчиниться плоти. — Клодия выпустила мою ладонь, шагнула в сторону и на прощание шепнула еще раз: — Забудь Лестата. Пусть разум подчинится плоти…»
Мне вспомнились строчки из книги стихов, которую я держал в руках, когда она впервые произнесла эти слова:
Рот красен, желто-золотой.
Ужасный взор горит:
Пугает кожа белизной,
То Жизнь по Смерти, дух ночной,
Что сердце леденит*.
[*Отрывок из «Баллады о старом мореходе» С. Т. Колриджа дан в переводе С. Гумилева. ]
Она улыбнулась из-за угла и через мгновение ее желтое платье растворилось в темноте. Моя подруга, моя вечная подруга.
Я свернул на Рю-Дюмейн и медленно побрел мимо темных окон. Свет фонаря за моей спиной слабел, я уходил от него все дальше и дальше, и тени кружевных чугунных решеток на мостовой расплывались, тускнели и наконец слились с темнотой. Подошел к особняку мадам Ле Клэр и прислушался. Наверху слабо взвизгивали скрипки, звенел смех. Я отошел в тень дома напротив, остановился и долго смотрел, как прогуливаются по освещенным комнатам поздние гости: мужчина с бокалом золотистого вина переходил от окна к окну, придерживая темные шторы и обращая взор к луне.
Прямо передо мной, в кирпичной стене, была распахнута дверь, и в дальнем конце двора горел свет. Я беззвучно пересек узкую улочку и почувствовал тяжелый запах кухни. Чуть помедлив, я зашел внутрь. Кто-то быстро промелькнул по двору, стукнула задняя дверь. Я огляделся и заметил женскую фигуру возле кухонной плиты. Это была высокая худая негритянка с тонким, выразительным лицом. Ее кожа блестела, как полированный черный мрамор. Она помешивала варево в большой кастрюле. Я уловил сладкий запах специй, свежего майорана и лаврового листа; но вдруг тошнотворной волной накатил смрад мясной похлебки, кровь и плоть разлагались и булькали, над кастрюлей поднимался удушливый пар. Я подошел поближе. Девушка отложила длинную железную ложку, выпрямилась, уперлась руками в великолепные, точеные бедра, белый фартук подчеркивал тонкую, изящную талию. Кипящая жижа плескалась через край, и брызги шипели на раскаленных углях. Я вдохнул соблазнительный душный запах девушки, заглушающий даже странную смесь ароматов готовящейся пищи. Теперь я стоял совсем близко, прислонившись спиной к стене дома, увитой диким виноградом. Наверху скрипки заиграли вальс и пол заскрипел — начались танцы. Девушка подошла к двери и, грациозно изогнув длинную шею, всмотрелась в темноту двора.
«Месье! — Она заметила меня и вышла в круг света, падавшего из окна верхнего этажа. Я разглядел большую округлую грудь, тонкие шелковистые руки и холодную красоту лица. — Вы пришли на вечеринку, месье? Тогда вам надо пройти наверх…»
«Нет, моя прелесть, я пришел не на вечеринку. — Я выступил из тени. — Я пришел за тобой»
— На следующий вечер, когда я проснулся, все уже было готово к отъезду: наши вещи и ящик с гробом отправлены на пароход, слуги распущены по домам, мебель накрыта белыми чехлами. Билеты, банковские чеки и документы лежали в плоском черном бумажнике.
«Значит, мы и вправду уезжаем» — подумал я.
Я предпочел бы сегодня не убивать, но это было невозможно — нам предстояло путешествие, и я постарался насытиться, правда, небрежно и наспех. Так же поступила и Клодия. Скоро нам нужно было выходить. Я сидел дома один и ждал ее. Почему-то она задерживалась, и я, по обыкновению, волновался. Боялся за нее, хотя не раз убеждался в том, что она может околдовать кого угодно. Часто, оказываясь слишком далеко от дома, она упрашивала прохожих помочь ей. Те с радостью соглашались и приносили ее прямо к нашему порогу, передавали в руки отца, и я щедро благодарил их за возвращение блудной дочери.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 66 из 135
