Иоанн Креститель, Иоанн Предтеча, в христианских представлениях последний в ряду пророков — предвозвестников прихода мессии, непосредственный предшественник Иисуса Христа…
5 мин, 52 сек 11924
Традиция не приписывает Иоанну Крестителю чудес (10, 41). Он стоит на рубеже Ветхого и Нового заветов, чем, согласно христианскому пониманию, определяется его величие и ограниченность этого величия. «Из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя, но меньший в царстве небесном больше его»(Матф. 11, 11). Сама его вера в мессианство Иисуса не свободна от неуверенности, уже в разгар проповеди последнего он задаёт ему через своих учеников вопрос:«Ты ли тот, который должен придти, или ожидать нам другого?» (Матф. 11, 2-3). Далеко не все ученики Иоанна Крестителя идут за Христом, и между их последователями имеют место трения (Матф. 9, 14). В качестве ревнителя праведности Иоанна Крестителя выступает с обличением Ирода Антипы, тетрарха (правителя) Галилеи, который отнял у своего брата жену Иродиаду и при жизни прежнего мужа женился на ней, грубо нарушив этим иудейские обычаи, Ирод Антипа заключает Иоанна Крестителя в темницу, однако не решается казнить, страшась его популярности (Матф. 14, 3-5, Мк. 6, 17-20). Однажды на пиру по случаю дня рождения тетрарха его падчерица Саломея (не называемая в евангелиях по имени) настолько угождает отчиму своей пляской, что тот обещает исполнить любую её просьбу, по наущению Иродиады Саломея просит голову Иоанна Крестителя. Палач направляется в темницу, чтобы совершить казнь и по условию подаёт Саломее на блюде голову Иоанна Крестителя, а та относит её для глумления Иродиаде, тело Иоанна Крестителя погребают его ученики (Матф. 14, 6-12, Мк. 6, 21-29). О трансформации образа Иоанна Крестителя в исламе см. в ст. Йахья. Западноевропейское средневековье знало пространную историю останков Иоанна Крестителя, которая нашла отражение в иконографии (картина Гертгена тот Синт-Янса).
Распорядок церковного культа использовал евангельские свидетельства о шестимесячном, т. е. полугодичном, интервале между рождеством Иоанна Крестителя и рождеством Иисуса Христа таким образом, что первое оказалось прикреплено к летнему, а второе — к зимнему солнцестоянию, под знаком Иисуса Христа солнце начинает «возрастать», под знаком Иоанна Крестителя — «умаляться»(своеобразная материализация слов Иоанна Крестителя:«ему должно расти, а мне умаляться»). Для церковных интерпретаторов (напр., католического агиографа 13 в. Иакова Ворагинского) солярная символика должна была оставаться служебным инструментом передачи теологической доктрины, но для фольклорной традиции Иоанн Креститель и праздник его рождества сами приобретали солярные черты, сливаясь с языческой мифологией и обрядностью солнцеворота (в восточнославянском кругу — с культом Купалы), до неузнаваемости изменяясь в контексте образности сезонно-обрядовых песен и присказок (в сербском фольклоре Иоанн Креститель получает эпитет «Игритель», что мотивируется представлениями о троекратной остановке солнца в день его рождества).
Образ Иоанна Крестителя играет в православной традиции более важную роль, чем в католической. Православная иконография «Деисиса»(в русском народном переосмыслении«Деисуса») только Иоанн Креститель даёт предельную (наравне с девой Марией) близость к Христу. Если католическая традиция воспринимает Иоанна Крестителя как пророка, правдивого свидетеля пришествия Христа и неустрашимого обличителя власть имущих, то православная наряду с этим подчёркивает в нём черты идеального аскета, пустынника и постника, эзотерику «ангельского чина»(в южнославянской, греческой и русской иконографии в связи с новозаветными представлениями Иоанна Крестителя как«ангеле» и ради акцентирования«монашеской» стороны его образа распространяется с 13 в. тип«Иоанн Креститель — ангел пустыни», придающий ему широкие ангельские крылья, на Руси этот иконографический тип приобрёл популярность в 16-17 вв… На Западе к этим чертам проявляли наибольшее внимание в русле традиции ордена кармелитов, воспринимавших Иоанна Крестителя (в согласии с православной традицией) как соединительное звено между ветхозаветной аскезой Илии и христианским созерцательным монашеством. В средневековой иконографии были широко распространены изображения Иоанна Крестителя с блюдом в руках, на котором лежит его голова, или с чашей, в которой находится агнец (позднее младенец).
Трагические контрасты пиршества и казни, глумливой греховности и страждущей святости, вкрадчивой женственности и открытого палачества, присущие сюжету усекновения главы Иоанна Крестителя не раз привлекали живописцев и поэтов. В 19 в., после демонстративно сухой претендующей на археологическую точность разработки этого сюжета в «Иродиаде» Г. Флобера, началась безудержная его эксплуатация литературой и искусством декаданса, открывшаяся«Саломеей» О. Уайльда, иллюстрациями к ней О. Бёрдсли.
Распорядок церковного культа использовал евангельские свидетельства о шестимесячном, т. е. полугодичном, интервале между рождеством Иоанна Крестителя и рождеством Иисуса Христа таким образом, что первое оказалось прикреплено к летнему, а второе — к зимнему солнцестоянию, под знаком Иисуса Христа солнце начинает «возрастать», под знаком Иоанна Крестителя — «умаляться»(своеобразная материализация слов Иоанна Крестителя:«ему должно расти, а мне умаляться»). Для церковных интерпретаторов (напр., католического агиографа 13 в. Иакова Ворагинского) солярная символика должна была оставаться служебным инструментом передачи теологической доктрины, но для фольклорной традиции Иоанн Креститель и праздник его рождества сами приобретали солярные черты, сливаясь с языческой мифологией и обрядностью солнцеворота (в восточнославянском кругу — с культом Купалы), до неузнаваемости изменяясь в контексте образности сезонно-обрядовых песен и присказок (в сербском фольклоре Иоанн Креститель получает эпитет «Игритель», что мотивируется представлениями о троекратной остановке солнца в день его рождества).
Образ Иоанна Крестителя играет в православной традиции более важную роль, чем в католической. Православная иконография «Деисиса»(в русском народном переосмыслении«Деисуса») только Иоанн Креститель даёт предельную (наравне с девой Марией) близость к Христу. Если католическая традиция воспринимает Иоанна Крестителя как пророка, правдивого свидетеля пришествия Христа и неустрашимого обличителя власть имущих, то православная наряду с этим подчёркивает в нём черты идеального аскета, пустынника и постника, эзотерику «ангельского чина»(в южнославянской, греческой и русской иконографии в связи с новозаветными представлениями Иоанна Крестителя как«ангеле» и ради акцентирования«монашеской» стороны его образа распространяется с 13 в. тип«Иоанн Креститель — ангел пустыни», придающий ему широкие ангельские крылья, на Руси этот иконографический тип приобрёл популярность в 16-17 вв… На Западе к этим чертам проявляли наибольшее внимание в русле традиции ордена кармелитов, воспринимавших Иоанна Крестителя (в согласии с православной традицией) как соединительное звено между ветхозаветной аскезой Илии и христианским созерцательным монашеством. В средневековой иконографии были широко распространены изображения Иоанна Крестителя с блюдом в руках, на котором лежит его голова, или с чашей, в которой находится агнец (позднее младенец).
Трагические контрасты пиршества и казни, глумливой греховности и страждущей святости, вкрадчивой женственности и открытого палачества, присущие сюжету усекновения главы Иоанна Крестителя не раз привлекали живописцев и поэтов. В 19 в., после демонстративно сухой претендующей на археологическую точность разработки этого сюжета в «Иродиаде» Г. Флобера, началась безудержная его эксплуатация литературой и искусством декаданса, открывшаяся«Саломеей» О. Уайльда, иллюстрациями к ней О. Бёрдсли.
Страница 2 из 2
