Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
298 мин, 7 сек 19617
— Его нет — повторила мать уже более спокойно — есть я и твой отец. Ты вспомнишь — я уверена. Кстати тебя пригласили на бал. А теперь иди…
— Но мама…
— Иди — мать растянула мышцы лица в улыбке, больше напоминающей оскал — иди.
Она послушно встала со скамьи и сделала несколько неуверенных шагов.
— Вспомни — донесся сзади тихий шепот.
Она застыла — голову словно пронзила молния. Словно пузырьки воздуха из глубины памяти всплыли какие-то фрагменты воспоминаний, давно и как ей казалось надежно, похороненные с годами…
… пар заполнил ванную — отец собрался купаться, он всегда любил погорячее. Отец нагнулся, попробовал воду, одобрительно крякнул.
— Дочка иди сюда — требовательно позвал он.
Она пришла на зов, сжимая в руках любимого плюшевого медвежонка, в глубине души догадываясь, зачем он ее позвал. Отец посмотрел на нее, и она сжалась, чувствуя, как его взгляд застывает, становится отрешенным, отсутствующим. Словно какая-то завеса застилала его изнутри, отгораживая, выпуская наружу, чудовище, живущее в нем, существующее где-то на самом дне.
— Скажи, ты была хорошей девочкой? — строго спросил отец.
— Да — прошептала она.
— Да, папочка — сквозь зубы процедил отец.
— Да, папочка — послушно повторила она, чувствуя как в уголках глаз, появляются слезы. По своему опыту она знала, что ни в коем случае нельзя было плакать — это раздражало отца, он злился. Когда отец злился — это было очень плохо…
— Покажи руки — потребовал отец.
Она протянула руки, отец придирчиво осмотрел каждую. Посмотрел на шею, понюхал под мышками. От отца сильно пахло спиртным, она знала — на кухне сейчас должны лежать несколько пустых пивных бутылок. Плохой признак…
— Грязнуля — отец наотмашь ударил ее по лицу, огромная пятерня оставила красный отпечаток на лице.
Она заплакала, прижимая мишку к груди.
— Ты папина девочка? — немного смягчившись спросил отец, и расстегнул ремень.
— Да — по щекам текли два тонких ручейка.
Она уже знала, что должно было произойти. Ей было десять лет, когда отец впервые наказал ее. Было очень больно и стыдно. Она проплакала весь день, прячась от людей, в своем укромном местечке. Отец наказывал ее и позже…
Мама ничего не знала об этом — она скорее бы умерла, чем рассказала ей обо всем матери.
Отец не спеша разделся и сел в ванну.
— Иди к папочке, папочка помоет тебя — ласково произнес отец, и положил руки на края ванны…
— Вспомни — также тихо повторило эхо…
Она оглянулась — никого. Пустые скамейки и тьма коридора. Она пошла вперед. Тьма позади, там, откуда она пришла, и тьма впереди, там, куда она идет.
Нож! Она забыла нож.
(… похоронят тебя… )
— Черт! — на глазах выступили слезы — ей ох как не хотелось возвращаться. Особенно теперь, когда страшный шепот из глубины коридора становился все более громким, отчетливым. Что-то догоняло ее с каждой минутой. Что-то серое и желтое…
(часы пробьют — и маски долой… )
Шаг, еще шаг, быстрее, беги… — добежав до скамьи она подняла нож. Теперь обратно, бегом, задыхаясь, в напрасной попытке догнать, компенсировать упущенное время — лишние минуты жизни, несколько дополнительных мгновений бытия.
Двери, плакаты, квадраты линолеума, скамьи… Тяжелое дыхание, спадающие тапочки, непослушная пижама, норовящая запутаться в ногах…
Далеко впереди, она увидела, что коридор заканчивается огромной, двухстворчатой дверью. Надежда вспыхнула в ней с новой силой. Сжимая нож, как талисман, она, из последних сил, побежала к дверям. Коридор, казалось, растянулся в бесконечность. Она бежала, но огромная дверь, оставалась все так же далекой и недоступной. Серое и желтое, черное и красное (маски долой, и над всем воцарится красная… ), беги крошка, беги…
Прошла вечность, прежде чем она дотронулась до дверей, ощутила гладкую поверхность дерева, покрашенного белой краской. Она закрыла глаза и представила, что толкает дверь рукой — заперто! Ее воображаемый двойник воет, катаясь по полу, а из тьмы коридора, появляется доктор. Лампы на потолке тухнут, по мере его приближения, и коридор погружается в мрак, в котором лишь никелем поблескивает скальпель (жизнь — это сон… ).
Она толкнула дверь, заранее ожидая, что та не поддастся. Дверь нехотя, со скрипом открылась. В лицо ударил теплый влажный воздух, похоронная музыка (и дыхание смерти)…
Черное и красное…
Огромные резные перила, высокие ступени лестницы, широкий ковер. Все это великолепие опускалось вниз, в огромный бальный зал, с широкими арками, и огромными, украшенными старинной резьбой, напольными часами (и посмотри внимательно, крошка, кто стоит около часов… ) Пол — огромные черные и красные плиты из камня. На другой стороне зала она увидела выход — тяжелые, дубовые двери, подобные тем, которые она только что открыла.
— Но мама…
— Иди — мать растянула мышцы лица в улыбке, больше напоминающей оскал — иди.
Она послушно встала со скамьи и сделала несколько неуверенных шагов.
— Вспомни — донесся сзади тихий шепот.
Она застыла — голову словно пронзила молния. Словно пузырьки воздуха из глубины памяти всплыли какие-то фрагменты воспоминаний, давно и как ей казалось надежно, похороненные с годами…
… пар заполнил ванную — отец собрался купаться, он всегда любил погорячее. Отец нагнулся, попробовал воду, одобрительно крякнул.
— Дочка иди сюда — требовательно позвал он.
Она пришла на зов, сжимая в руках любимого плюшевого медвежонка, в глубине души догадываясь, зачем он ее позвал. Отец посмотрел на нее, и она сжалась, чувствуя, как его взгляд застывает, становится отрешенным, отсутствующим. Словно какая-то завеса застилала его изнутри, отгораживая, выпуская наружу, чудовище, живущее в нем, существующее где-то на самом дне.
— Скажи, ты была хорошей девочкой? — строго спросил отец.
— Да — прошептала она.
— Да, папочка — сквозь зубы процедил отец.
— Да, папочка — послушно повторила она, чувствуя как в уголках глаз, появляются слезы. По своему опыту она знала, что ни в коем случае нельзя было плакать — это раздражало отца, он злился. Когда отец злился — это было очень плохо…
— Покажи руки — потребовал отец.
Она протянула руки, отец придирчиво осмотрел каждую. Посмотрел на шею, понюхал под мышками. От отца сильно пахло спиртным, она знала — на кухне сейчас должны лежать несколько пустых пивных бутылок. Плохой признак…
— Грязнуля — отец наотмашь ударил ее по лицу, огромная пятерня оставила красный отпечаток на лице.
Она заплакала, прижимая мишку к груди.
— Ты папина девочка? — немного смягчившись спросил отец, и расстегнул ремень.
— Да — по щекам текли два тонких ручейка.
Она уже знала, что должно было произойти. Ей было десять лет, когда отец впервые наказал ее. Было очень больно и стыдно. Она проплакала весь день, прячась от людей, в своем укромном местечке. Отец наказывал ее и позже…
Мама ничего не знала об этом — она скорее бы умерла, чем рассказала ей обо всем матери.
Отец не спеша разделся и сел в ванну.
— Иди к папочке, папочка помоет тебя — ласково произнес отец, и положил руки на края ванны…
— Вспомни — также тихо повторило эхо…
Она оглянулась — никого. Пустые скамейки и тьма коридора. Она пошла вперед. Тьма позади, там, откуда она пришла, и тьма впереди, там, куда она идет.
Нож! Она забыла нож.
(… похоронят тебя… )
— Черт! — на глазах выступили слезы — ей ох как не хотелось возвращаться. Особенно теперь, когда страшный шепот из глубины коридора становился все более громким, отчетливым. Что-то догоняло ее с каждой минутой. Что-то серое и желтое…
(часы пробьют — и маски долой… )
Шаг, еще шаг, быстрее, беги… — добежав до скамьи она подняла нож. Теперь обратно, бегом, задыхаясь, в напрасной попытке догнать, компенсировать упущенное время — лишние минуты жизни, несколько дополнительных мгновений бытия.
Двери, плакаты, квадраты линолеума, скамьи… Тяжелое дыхание, спадающие тапочки, непослушная пижама, норовящая запутаться в ногах…
Далеко впереди, она увидела, что коридор заканчивается огромной, двухстворчатой дверью. Надежда вспыхнула в ней с новой силой. Сжимая нож, как талисман, она, из последних сил, побежала к дверям. Коридор, казалось, растянулся в бесконечность. Она бежала, но огромная дверь, оставалась все так же далекой и недоступной. Серое и желтое, черное и красное (маски долой, и над всем воцарится красная… ), беги крошка, беги…
Прошла вечность, прежде чем она дотронулась до дверей, ощутила гладкую поверхность дерева, покрашенного белой краской. Она закрыла глаза и представила, что толкает дверь рукой — заперто! Ее воображаемый двойник воет, катаясь по полу, а из тьмы коридора, появляется доктор. Лампы на потолке тухнут, по мере его приближения, и коридор погружается в мрак, в котором лишь никелем поблескивает скальпель (жизнь — это сон… ).
Она толкнула дверь, заранее ожидая, что та не поддастся. Дверь нехотя, со скрипом открылась. В лицо ударил теплый влажный воздух, похоронная музыка (и дыхание смерти)…
Черное и красное…
Огромные резные перила, высокие ступени лестницы, широкий ковер. Все это великолепие опускалось вниз, в огромный бальный зал, с широкими арками, и огромными, украшенными старинной резьбой, напольными часами (и посмотри внимательно, крошка, кто стоит около часов… ) Пол — огромные черные и красные плиты из камня. На другой стороне зала она увидела выход — тяжелые, дубовые двери, подобные тем, которые она только что открыла.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 27 из 86
