Когда ангелы плачут — небо становится ближе. Оно плачет вместе с ними, и в лужах отражаются растрепанные крылья этих несчастных созданий. Я знаю точно, я видел все сам. Также как видел отражение бури в ее глазах. Первое касание страсти всегда неожиданно, когда молнии освещают темное небо, хочется забиться в угол и завывать в ожидании своей участи…
298 мин, 7 сек 19255
— В последний момент я испугался. Можно даже сказать — просто струсил. Но, думаю, на моем месте струсил бы любой. У меня было время выполнить свое обещание, но я стоял как вкопанный, сжимая в руках заветный флакончик. А потом уже было поздно. Пришел автобус, и дедушку отвезли на кладбище. Последнее, что мне запомнилось в тот день — звук молотков, забивающих длинные гвозди в сосновую крышку гроба. И еще легкий стук, словно кто-то там, в гробу, пристукивал в такт молоткам. Я слушал, как забивают гроб, сжимая в руке бесполезный яд. Пузырек с горошинами, которым не нашлось применения. Я слушал, как дедушка пытается достучаться до своих могильщиков. Я слушал тихий стук, который остался в моей памяти навсегда. Я слышал его, когда опускали гроб, слышал его, когда рабочие забрасывали яму, слышал, когда люди тихонько расходились с кладбища. И я слышал его каждую ночь, когда ложился спать. Тихий стук. Словно костяшки, легонько бьют по дереву. Тук-тук. Привет…
Дедушка вздохнул. День подошел к концу. Тень старой шелковицы протянулась до скамейки, на которой сидели они. Дед и внук. Сережка сидел, вжав голову в плечи, еще не зная, что через месяц он будет стоять на кладбище, сжимая мамину ладошку, и смотреть, как хоронят его дедушку.
— Я и сейчас, иногда, слышу этот стук, когда ложусь спать, и лежу без сна. Вот и все, что я хотел тебе рассказать — дед посмотрел на внука тяжелым взглядом — а теперь пообещай мне, что когда придет время, ты выполнишь мою просьбу.
Сережка сжал дедушкину руку, и печально улыбнулся:
— Белый Блум…
— Белый Бум — эхом отозвался дедушка, и кивнул головой…
Так и закончилось беззаботное Сережкино лето, вместе с которым ушло детство. И в этот жаркий сентябрьский день он собирался выполнить свое обещание. Дома, он так и не смог улучить минутку, чтобы сделать то, что должен. Именно поэтому, сейчас Сережка стоял у гроба.
Он стоял, не решаясь признаться самому себе, что боится. Боится дедушки, боится, что кто-нибудь из присутствующих увидит, чем он занимается…
(Ну, посмотри сам, он мертв — зачем тебе выполнять дурацкую прихоть покойника?)
Сережка тоскливо оглянулся — времени не оставалось. Сейчас забьют крышку, и гроб опустят в яму…
(Кто-то там, в гробу, пристукивал в такт молоткам… )
Сережка стоял, чувствуя, как сердце пытается выпрыгнуть из груди. В висках застучало. Мальчик ощутил, как белая пелена мягко обволакивает разум, пытаясь вырвать его из оков реальности. Белая пелена. Легкий шелест.
Темнота, легкий скрип, и лапы, царапающие пол острыми когтями. И голос:
— Сережа, Сереженькааааааааа…
Рот существа забит глиной. Оно жует ее. Оно всегда жует глину.
Нет! Не сейчас. Слово. Одно единственное слово — Блум!
Сережка вздрогнул. Белый Блум! Таблетки уже лежали в ладони — он выполнит свое обещание. Оглянувшись, Сережка подошел к дедушке, и наклонился, делая вид, что обнимает покойника. Восковая кукла в гробу имела отдаленное сходство с дедушкой, который умел зажигать спичку одной рукой и выпускать изо рта такие огромные, красивые кольца дыма.
(Он мертв. Это просто труп, который уже никогда не встанет… )
Губы покойника разбухли, придавая лицу недовольное, брезгливое выражение, словно дедушка хотел выразить свое раздражение нерасторопностью внука.
(Костяшки пальцев легонько бьют по дереву… )
Сережка осторожно просунул горошинку яда, сквозь холодные подушечки плоти, прямо в рот дедушке. Потом еще одну. И еще…
Он выполнил обещание…
Позже, вечером, когда уставшие родители легли спать, Сережка, достал из кармана своих летних брюк заветный пузырек, и легонько встряхнул, заворожено слушая легкую дробь таблеток. Он не выбросит подарок деда. Возможно, когда-нибудь, не сейчас, горошинки найдут свое применение, возможно, это болезнь, которая передается по наследству — кто знает. У него есть укромное местечко, в котором Белый Блум побудет в сохранности, пока не придет время.
Засыпая, Сережка блаженно закрыл глаза. Бросая первую горсть земли в яму, он почувствовал легкий ветерок, который пронесся над кладбищем, и ласково потрепал его по волосам. Ветерок, унесся прочь, заставляя тихонько шелестеть листья на деревьях. Сережка услышал тихий шелест травы и шепот, который сказал, что все будет хорошо. Он все сделал, как надо. Сережка засыпал, зная, что теперь больше не будет ночных кошмаров. И он больше не услышит, как тихонько скрипит, отворяясь, маленькая дверка шкафа…
Запредел
Белый лист в пишущей машинке. Пепельница полная окурков. Взгляд в пустоту. Ветер колышет шторы, наполненные лунным светом. Тупая боль, словно раскаленные болты, сжимающие виски смертника на электрическом стуле. Ни одной мысли, нет идей, нет ничего — пустота. Творческий кризис. Изнасилованная муза, отдавшая душу неведомому богу. Пегас, рухнувший с небес в раскаленную лаву обыденности и отчаяния. Ярость. Кулаки, бьющие по столу, в напрасной надежде высечь искру, способную зажечь огонь, который растопит холодное равнодушие. Робкая надежда на чудо…
Дедушка вздохнул. День подошел к концу. Тень старой шелковицы протянулась до скамейки, на которой сидели они. Дед и внук. Сережка сидел, вжав голову в плечи, еще не зная, что через месяц он будет стоять на кладбище, сжимая мамину ладошку, и смотреть, как хоронят его дедушку.
— Я и сейчас, иногда, слышу этот стук, когда ложусь спать, и лежу без сна. Вот и все, что я хотел тебе рассказать — дед посмотрел на внука тяжелым взглядом — а теперь пообещай мне, что когда придет время, ты выполнишь мою просьбу.
Сережка сжал дедушкину руку, и печально улыбнулся:
— Белый Блум…
— Белый Бум — эхом отозвался дедушка, и кивнул головой…
Так и закончилось беззаботное Сережкино лето, вместе с которым ушло детство. И в этот жаркий сентябрьский день он собирался выполнить свое обещание. Дома, он так и не смог улучить минутку, чтобы сделать то, что должен. Именно поэтому, сейчас Сережка стоял у гроба.
Он стоял, не решаясь признаться самому себе, что боится. Боится дедушки, боится, что кто-нибудь из присутствующих увидит, чем он занимается…
(Ну, посмотри сам, он мертв — зачем тебе выполнять дурацкую прихоть покойника?)
Сережка тоскливо оглянулся — времени не оставалось. Сейчас забьют крышку, и гроб опустят в яму…
(Кто-то там, в гробу, пристукивал в такт молоткам… )
Сережка стоял, чувствуя, как сердце пытается выпрыгнуть из груди. В висках застучало. Мальчик ощутил, как белая пелена мягко обволакивает разум, пытаясь вырвать его из оков реальности. Белая пелена. Легкий шелест.
Темнота, легкий скрип, и лапы, царапающие пол острыми когтями. И голос:
— Сережа, Сереженькааааааааа…
Рот существа забит глиной. Оно жует ее. Оно всегда жует глину.
Нет! Не сейчас. Слово. Одно единственное слово — Блум!
Сережка вздрогнул. Белый Блум! Таблетки уже лежали в ладони — он выполнит свое обещание. Оглянувшись, Сережка подошел к дедушке, и наклонился, делая вид, что обнимает покойника. Восковая кукла в гробу имела отдаленное сходство с дедушкой, который умел зажигать спичку одной рукой и выпускать изо рта такие огромные, красивые кольца дыма.
(Он мертв. Это просто труп, который уже никогда не встанет… )
Губы покойника разбухли, придавая лицу недовольное, брезгливое выражение, словно дедушка хотел выразить свое раздражение нерасторопностью внука.
(Костяшки пальцев легонько бьют по дереву… )
Сережка осторожно просунул горошинку яда, сквозь холодные подушечки плоти, прямо в рот дедушке. Потом еще одну. И еще…
Он выполнил обещание…
Позже, вечером, когда уставшие родители легли спать, Сережка, достал из кармана своих летних брюк заветный пузырек, и легонько встряхнул, заворожено слушая легкую дробь таблеток. Он не выбросит подарок деда. Возможно, когда-нибудь, не сейчас, горошинки найдут свое применение, возможно, это болезнь, которая передается по наследству — кто знает. У него есть укромное местечко, в котором Белый Блум побудет в сохранности, пока не придет время.
Засыпая, Сережка блаженно закрыл глаза. Бросая первую горсть земли в яму, он почувствовал легкий ветерок, который пронесся над кладбищем, и ласково потрепал его по волосам. Ветерок, унесся прочь, заставляя тихонько шелестеть листья на деревьях. Сережка услышал тихий шелест травы и шепот, который сказал, что все будет хорошо. Он все сделал, как надо. Сережка засыпал, зная, что теперь больше не будет ночных кошмаров. И он больше не услышит, как тихонько скрипит, отворяясь, маленькая дверка шкафа…
Запредел
Белый лист в пишущей машинке. Пепельница полная окурков. Взгляд в пустоту. Ветер колышет шторы, наполненные лунным светом. Тупая боль, словно раскаленные болты, сжимающие виски смертника на электрическом стуле. Ни одной мысли, нет идей, нет ничего — пустота. Творческий кризис. Изнасилованная муза, отдавшая душу неведомому богу. Пегас, рухнувший с небес в раскаленную лаву обыденности и отчаяния. Ярость. Кулаки, бьющие по столу, в напрасной надежде высечь искру, способную зажечь огонь, который растопит холодное равнодушие. Робкая надежда на чудо…
История ждёт вашего следа
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить след
Страница 77 из 86
