Искупление

… Это произошло несколько дней назад. Она встала, чтобы подать дону Мигелю кружку с водой, отодвинув кресло, и не заметила, что оно прижимает край простыни, укрывающей раненого. Дон Мигель полулежал в подушках и в этот миг подвинулся еще выше, устраиваясь поудобнее. От этого движения натянувшаяся простыня сползла с него, и Беатрис увидела его плоский живот, по которому сбегала расширяющаяся от пупка к паху полоска черных волос, переходящих внизу в густые завитки, и узкие бедра, охваченные небольшим куском полотна наподобие повязок, которые она видела на индейцах. Девушку бросило в жар, казалось, что не только лицо, но и шея, и плечи заполыхали. К своему ужасу, она не сразу смогла оторваться от созерцания того, что открылось ее взору, а когда все же ей это удалось, то встретилась глазами с ироничным и изучающим взглядом дона Мигеля.

Его, похоже, весьма забавлял конфуз Беатрис.

— Неужели в вашей богатой практике вы не сталкивались с мужской наготой, сеньорита Сантана? 

Такого смущения, еще усугубившегося от слов де Эспиносы, ей никогда не доводилось испытывать. Готовая провалиться сквозь пол, она ляпнула первое, что пришло ей в голову:

— Не обольщайтесь, дон Мигель, вы далеко не первый раненый, кого я вижу без одежды.

Боже, что она несет! Все-таки главной ее добродетелью было умение веселить сеньора адмирала.

— Вот как? — дон Мигель рассмеялся, и Беатрис краешком сознания отметила, что на этот раз он не захлебнулся мучительным кашлем: — Почему же тогда вы так покраснели, сеньорита Сантана? Или я являю собой особенно отталкивающее зрелище?

— Я не заметила принципиальных отличий, — сдержанно ответила Беатрис, и, не торопясь, накрыла дона Мигеля простыней, затем тщательно подоткнула ее.

— Разумеется. Вы уже сравнивали меня с безродным бродягой, — довольно-таки ядовито сказал он.

«Вот ведь! Откуда во мне такая дерзость?!» — Беатрис была просто в отчаянии.

— Вы все еще хотите пить? — скрывая смятение за сухим тоном, спросила она.

— Если вы окажете мне эту милость, — без тени улыбки ответил де Эспиноса.

… Беатрис покачала головой: ей было непросто вновь переступить порог его комнаты. Сейчас она хотела, чтобы дон Мигель как можно скорее покинул их дом, а еще лучше — никогда не появлялся здесь. Что же, этого не придется слишком долго ждать. За последние дни в состоянии раненого произошли значительные перемены, и постоянное присутствие сиделки уже не требовалось, однако де Эспиноса попросил Беатрис продолжить чтение романа, и она не смогла отказать ему. 

Наступил ноябрь. 

Как-то утром Беатрис сидела на своей излюбленной скамье в тени апельсинового дерева, слушая негромкое журчание фонтана. До праздника Непорочного зачатия оставался месяц, и она должна была дать ответ отцу Игнасио. 

При мысли о том, что скоро стены обители сомкнутся вокруг нее, Беатрис осознала, что ей будет невыносимо трудно расстаться с отцом и уютным домом, с этим небольшим садиком, где все цветы были посажены ею. И… с резким нелюбезным сеньором адмиралом? 

«А о нем-то что толку горевать? Не пройдет и пары недель, как он уедет». 

Скоро, очень скоро она распрощается с доном Мигелем, и все вернется на круги своя.

«Вернется? Ой ли!»

«Вернется, я знаю это». 

Возможно, отец даст ей время, и она сможет еще немного побыть дома, да и рвение священника поуменьшится…

Отец Игнасио посетил дом алькальда, едва узнав, что раненый пришел в себя, и долго беседовал с доном Мигелем наедине. Когда священник вышел из комнаты, на лице его было выражение, будто он по ошибке хлебнул не благородного Темпранильо, а уксуса. С тех пор он еще более рьяно взялся убеждать Беатрис, а также требовал чуть ли не ежедневной исповеди. Но девушка впервые не могла до конца облегчить душу, не решаясь рассказать духовнику о своих чувствах. По счастью, отец Игнасио не задал прямого вопроса, и она не впала в грех лжи. 

Де Эспиноса после визита святого отца выглядел таким изнуренным, что Беатрис испугалась возвращения лихорадки, однако раненый не растерял ни капли своей язвительности. 

«Значит, и беспокоится не о чем», — в очередной раз одернула себя девушка.

В результате неустанно прилагаемых усилий Беатрис наконец научилась не прятать глаза, когда дон Мигель останавливал на ней тяжелый взгляд, и не вспыхивать, если ей приходилось касаться его — этого, по правде говоря, почти и не случалось. 

Выздоровление шло своим чередом, и де Эспиноса уже выходил в патио, благо что сезон дождей близился к концу и воздух стал более сухим и прохладным, особенно по вечерам. 

А в памяти Беатрис с удивительной четкостью запечатлелись часы, проведенные у постели дона Мигеля, и вместе с горечью несбыточного она чувствовала радость — оттого что он выжил и что она могла пробыть все это время рядом с ним, даже если их общение нельзя было назвать особо приятным. Впрочем, отдавая ему должное, после того происшествия он стал как будто меньше насмехаться над ней. 

Ее охватила тоска.