Исповедь

Стрелки на большом циферблате сливаются в одну, и над вокзалом разносится бой часов: что-то среднее между счетом метронома и звуком капающей из крана воды.

Зеленое здание вокзала у основания окрашивается черной полоской. Вглядываюсь, сначала не понимая, что произошло. Черная полоса — несметное орда людей. С багажными сумками, рюкзаками, размахивая билетами, они во всю прыть несутся к поезду. Стучатся в окна, дергают за ручки дверей, умоляя, требуя, остановиться и пустить. Наш вагон проезжает край платформы. Люди спрыгивают, продолжая бежать за поездом. Кто-то бросается под колеса. Поезд безжалостно переезжает опоздавших. Из-под колес вылетают обрубки рук, ног, изуродованные туловища. Поезд продолжает движение, оставляя на рельсах кровавый след.

Въезжаем в какой-то туннель. По стеклу стекают ручьи крови. В окне отражается купе в багровых тонах. Пораженный, возвращаюсь на место.

— Где мы едем?

— Вниз по кроличье норе, — отвечает Болванщик, в очередной раз вынимая часы из чашки. — Ты мог оказаться среди них: погибнуть под колесами поезда или умереть на вокзале, поняв, что и в этот раз опоздал. Но ты успел, хотя и заставил кондуктора ждать. Знаешь, сколько стоит время Белого Кролика?

Болванщик, Мартовский Заяц и проснувшаяся Мышь-Соня в унисон поют:

— Тысячу фунтов одна минута!

— Заставил Белого Кролика нервничать, — продолжает Болванщик, — Знаешь, сколько стоит его терпение?

— Тысячу фунтов одна секунда, — вновь затягивают все трое.

— Все это очень сильно напоминает одну историю.

— Хочешь поиграть в нее? — Мышь-Соня встает и направляется в правый дальний угол купе, где из воздуха материализуется диван, — Раньше здесь стояла оттоманка. Знаешь, почему она так называется? Оттоманку изобрел немец Отто Манке.

Мышь-Соня, развалившись на диване, засыпает. Мартовский Заяц достает из-под стола тарелку с пирогом.

— Разрежь, только не забывай о правилах.

Встаю, обношу всех пирогом — он разделяется на четыре части, — беру нож со стола и режу.

— Прекрасно! — Болванщик театрально вскидывает брови и руки. — Какую прелестную игру по отличной сказке мы затеяли.

— Завтра надо будет подпилить заусенцы на шестеренках, — Мартовский Заяц ковыряется алой лапкой во рту, — так царапают рот, что он полон крови.

— А почему не сделать это сегодня? Тогда не придется так страдать, — спрашиваю недоуменно.

— Мы всегда откладываем дела на завтра, — вступает Болванщик.

— Но ведь сегодня когда-нибудь будет завтра.

— Как это сегодня будет завтра? Сегодня всегда сегодня, а завтра всегда завтра. Если всегда откладывать все дела на завтра, то сегодня всегда можно ничего не делать.

— У вас такая черта, ни черта не понятно, что вы говорите.

— Ты разберись: у нас черта или у нас ни черта?

— И вправду хорошо получается, — ухмыляюсь, — прямо точь-в-точь как в сказке.

— За это надо сказать спасибо писателю.

— Какому?

— В рассказ которого мы попали или он придумал нас для него. Он управляет нами или же мы управляем его пальцами, стучащими сейчас по клавишам. Ведь ты зашел именно в это купе, хотя мог оказаться в любом другом. В любом другом, где сидят герои детства. Это здесь Болванщик, Мартовский Заяц и Мышь-Соня, а в соседнем притаились Элли и Тотошка, Карик и Валя, Маленький Принц и Маугли, Чип и Дэйл, Том и Джерри, Пэппи Длинный Чулок и Карлсон, Казаки и Капитан Врунгель. Любимые герои детства, с которыми на исходе можно поговорить о времени. Дети — существа, не отравленные ядом взрослости, самые честные создания в мире: они наивны и говорят все что думают. Детские герои самые честные и могут произнести в глаза то, о чем другие умолчали бы. Хотя на самом деле ты общаешься с самим собой. Монолог перед последней дверью. Просто, если общаешься с самим собой, то могут счесть за сумасшедшего?

— А если говоришь с Болванщиком, Мартовский Зайцем и Мышью?

— Это вполне нормально.

Болванщик опускает часы в чашку, размешивает чай, вращая цепочку, и продолжает:

— В жизни все понимают, что есть время, если о нем не идет речь, а как только начинают задумываться, то размышления причиняют невообразимую боль. Представь: ты летишь в космосе. У тебя есть все время мира, чтобы подумать о времени. Черноту космоса нарушают лишь звезды, но их свет настолько тусклый, что им можно пренебречь. Ты в слизком, неприятном коконе темноты. Пространства нет. До ближайших звезд десятки, сотни световых лет: влево, вправо, вверх, вниз — никакой разницы. А ведь вселенная бесконечная, а если она бесконечная, где у нее конец? Или она расширяется, тогда можно ли догнать край. Или она сжимается, тогда успеешь ли сделать все, прежде чем превратишься в ничто.

— Это уже явно не игра в сказку.