Вступление автора. Давным-давно, еще в прошлой жизни, я открыл для себя Стивена Кинга. Знакомство с ним ошеломило до такой степени, что я всерьез считал его лучшим писателем на планете. Его творчество, несомненно, оказало значительное влияние на мои литературные потуги, что в итоге вылилось в активное участие в различных тематических конкурсах, проводимых разными интернет-сайтами.
225 мин, 28 сек 10438
Раньше она так и делала — давно, когда он наносил рисунок на внутренние участки бедер. Машинка издает чуть слышное жужжание — игла носится взад-вперед, совершая сотню движений в минуту, вгоняет под кожу мельчайшие частицы краски.
Сейчас он трудится над левой рукой. Потом придет черед правой. Сложнее всего было пережить то бесконечное время, когда игла впивалась в мягкую кожицу на животе. Она кричала, и эхо резонировало в картонной коробке, отдавая в уши незаслуженной болью. Все так — находясь в коробке, она много думала о происходящем. Вообще на ее месте, было бы странным думать о чем-либо другом. Заслуженна ли эта боль? Как вообще такое могло происходить? Почему именно с ней?
Иногда она думала, что все это не на самом деле. Что-то вроде сна — стоит только дождаться нужной минуты, и все пройдет, забудется, растает полуночной дымкой забытого кошмара. На самом деле, ее мир — картонная коробка, руки-ноги надежно зафиксированы кандалами, из одежды — дешевая пластмассовая заколка в волосах. Почему-то он оставил ее — возможно чтобы не портилась прическа.
Обычно он молчит — полностью сосредоточен на своей работе, боится испортить. Если дрогнет рука, то все пойдет насмарку. Он так и сказал ей в первый день, предупредил. Дернешься — испортишь рисунок. Ты же не хочешь, чтобы рисунок испортился? — спросил он ее. Тогда она не стала отвечать на вопрос — не до того было. Все казалось странным, непривычным. Руки нежно поглаживают кожу — в комнате прохладно, отчего редкие волосинки на руках встали дыбом.
Сейчас она привыкла — не обращает внимания на холод. Все ее ощущения сосредоточены на острие иглы. Художник не торопится — он наслаждается возможностью творить. Он касается ее ног — уже облетели тонкие корочки струпьев, и можно осмотреть придирчивым взглядом результат. Возможно, придется подправить кое-где, но в целом… очень даже ничего. Об этом он сообщает ей, пригибаясь близко-близко к коробке. Толстый картон глушит звуки, его голос увязает в ушах бумажными словами.
— Ты знаешь, Гала, я не видел ничего прекраснее. Не подумай только, что я хвастаюсь — любой подтвердит истинность моих слов. Хочешь узнать что там?
Она не хочет. Единственное ее желание — убраться из картонного мира. Коробка на голове — ее пропуск в жизнь. Стоит убрать ее — и для нее все будет кончено. Так сказал он, еще в самый первый день. Правила просты — она не смотрит на него, и гарантией этого будет старая коробка из-под пылесоса, или кухонного комбайна, неважно. В коробке ее спасение, отчего же она так ненавидит запах картона?
— Потерпи немного, милая — его голос мягок и нежен. Он похож на женский, но все же присутствуют в нем низкие обертоны — художник юн, голос уже начал ломаться. Тем обиднее находиться здесь, в его владениях.
Их миры разделены — его вотчина включает в себя прокрустово ложе, на котором распята она. Ее мир — картонная коробка из-под пылесоса. Или кухонного комбайна. Все поровну. Все справедливо.
Игла пронзает кожу, тихо жужжа. Он подпевает иногда, отчаянно фальшивя. Художник любит свою работу — он водит рукой, оставляя на женской коже отметины своих фантазий.
Что там? Цветы невообразимой красоты или невиданные животные? Быть может, сама смерть оскалилась где-нибудь между бедер? Иногда она думает об этом, представляет — каждому участку кожи свое предназначение. Голени — гибкая виноградная лоза с крупными спелыми ягодами. На бедрах расцвели алые розы, острые шипы пронзают кожу, выпуская наружу темные капли. Их цвет — спелое бордо. Низ живота — огромный влажный цветок. Лилия или орхидея. Лепестки причудливо изогнуты, роса стыдливо сбегает вниз, к соцветию. На спине невиданный мир — она помнит его создание. Следовала за его рукой, в одночасье научившись видеть кожей. Огромное поле роз — алые цветы смотрят в серое небо. А вдали темнеют очертания башни.
На животе мурчит задира-котенок. Развалился возле цветка, дремлет в жаркой тишине полудня. Выше не разобрать — ранки еще не затянулись как следует… Багровые струпья, запах антисептической мази проникает в коробку — еще не время гадать. Возможно два револьвера — из стволов сочится дымок, рукоятки украшены накладками ценных пород дерева. Вокруг сосков наверняка все те же цветы — насколько она сумела разобрать, художник явно тяготел к прекрасному.
— Потерпи Гала. Обещаю, ты будешь первой, кто увидит результат.
Она терпит. Умирает в своем маленьком мире. Вдыхает запах пыли.
Картина близится к завершению — самое тяжкое позади. Страшно подумать, что будет потом…
Прошлое — тоже способ существования. Картонная пыль забила ноздри, стала невкусно приправой. Она закрывает глаза, окунаясь в прохладу. Что там?
Сейчас он трудится над левой рукой. Потом придет черед правой. Сложнее всего было пережить то бесконечное время, когда игла впивалась в мягкую кожицу на животе. Она кричала, и эхо резонировало в картонной коробке, отдавая в уши незаслуженной болью. Все так — находясь в коробке, она много думала о происходящем. Вообще на ее месте, было бы странным думать о чем-либо другом. Заслуженна ли эта боль? Как вообще такое могло происходить? Почему именно с ней?
Иногда она думала, что все это не на самом деле. Что-то вроде сна — стоит только дождаться нужной минуты, и все пройдет, забудется, растает полуночной дымкой забытого кошмара. На самом деле, ее мир — картонная коробка, руки-ноги надежно зафиксированы кандалами, из одежды — дешевая пластмассовая заколка в волосах. Почему-то он оставил ее — возможно чтобы не портилась прическа.
Обычно он молчит — полностью сосредоточен на своей работе, боится испортить. Если дрогнет рука, то все пойдет насмарку. Он так и сказал ей в первый день, предупредил. Дернешься — испортишь рисунок. Ты же не хочешь, чтобы рисунок испортился? — спросил он ее. Тогда она не стала отвечать на вопрос — не до того было. Все казалось странным, непривычным. Руки нежно поглаживают кожу — в комнате прохладно, отчего редкие волосинки на руках встали дыбом.
Сейчас она привыкла — не обращает внимания на холод. Все ее ощущения сосредоточены на острие иглы. Художник не торопится — он наслаждается возможностью творить. Он касается ее ног — уже облетели тонкие корочки струпьев, и можно осмотреть придирчивым взглядом результат. Возможно, придется подправить кое-где, но в целом… очень даже ничего. Об этом он сообщает ей, пригибаясь близко-близко к коробке. Толстый картон глушит звуки, его голос увязает в ушах бумажными словами.
— Ты знаешь, Гала, я не видел ничего прекраснее. Не подумай только, что я хвастаюсь — любой подтвердит истинность моих слов. Хочешь узнать что там?
Она не хочет. Единственное ее желание — убраться из картонного мира. Коробка на голове — ее пропуск в жизнь. Стоит убрать ее — и для нее все будет кончено. Так сказал он, еще в самый первый день. Правила просты — она не смотрит на него, и гарантией этого будет старая коробка из-под пылесоса, или кухонного комбайна, неважно. В коробке ее спасение, отчего же она так ненавидит запах картона?
— Потерпи немного, милая — его голос мягок и нежен. Он похож на женский, но все же присутствуют в нем низкие обертоны — художник юн, голос уже начал ломаться. Тем обиднее находиться здесь, в его владениях.
Их миры разделены — его вотчина включает в себя прокрустово ложе, на котором распята она. Ее мир — картонная коробка из-под пылесоса. Или кухонного комбайна. Все поровну. Все справедливо.
Игла пронзает кожу, тихо жужжа. Он подпевает иногда, отчаянно фальшивя. Художник любит свою работу — он водит рукой, оставляя на женской коже отметины своих фантазий.
Что там? Цветы невообразимой красоты или невиданные животные? Быть может, сама смерть оскалилась где-нибудь между бедер? Иногда она думает об этом, представляет — каждому участку кожи свое предназначение. Голени — гибкая виноградная лоза с крупными спелыми ягодами. На бедрах расцвели алые розы, острые шипы пронзают кожу, выпуская наружу темные капли. Их цвет — спелое бордо. Низ живота — огромный влажный цветок. Лилия или орхидея. Лепестки причудливо изогнуты, роса стыдливо сбегает вниз, к соцветию. На спине невиданный мир — она помнит его создание. Следовала за его рукой, в одночасье научившись видеть кожей. Огромное поле роз — алые цветы смотрят в серое небо. А вдали темнеют очертания башни.
На животе мурчит задира-котенок. Развалился возле цветка, дремлет в жаркой тишине полудня. Выше не разобрать — ранки еще не затянулись как следует… Багровые струпья, запах антисептической мази проникает в коробку — еще не время гадать. Возможно два револьвера — из стволов сочится дымок, рукоятки украшены накладками ценных пород дерева. Вокруг сосков наверняка все те же цветы — насколько она сумела разобрать, художник явно тяготел к прекрасному.
— Потерпи Гала. Обещаю, ты будешь первой, кто увидит результат.
Она терпит. Умирает в своем маленьком мире. Вдыхает запах пыли.
Картина близится к завершению — самое тяжкое позади. Страшно подумать, что будет потом…
Прошлое — тоже способ существования. Картонная пыль забила ноздри, стала невкусно приправой. Она закрывает глаза, окунаясь в прохладу. Что там?
Страница 10 из 64
