История безумия

С подоконника и вправду просматривается вся комната. Барти забирается на него с ногами, ставит канделябр подальше, а бутылку поближе. Пожалуй, так можно скоротать ночь с минимальными потерями. Подумав, он призывает с кровати плед, неловко закутывается в него и рывком задёргивает за собой занавеску. Теперь, кто бы ни находился в комнате, он Барти не видит. Убежище даёт чувство защищённости, смутное, позабытое, даже не чувство, а лишь его отголосок.

Барти опирается спиной о косяк и пытается устроиться поудобнее. За окном темно, там качаются верхушки деревьев и спит парк поместья. Комната за занавеской многообещающе молчит, и в какой-то момент Барти понимает, что сглупил. Паника подступает быстро, охватывает всё его существо.

Как можно быть таким дураком, чтобы сесть на подоконник и поставить рядом свечи, как будто специально желая показать своё местонахождение?! Естественно, из парка прекрасно видно, как он сидит, уткнувшись лицом в колени и пытаясь задремать! А комната! Как можно было подумать, что, если не видит он, не видят и его? Разумеется, там, за шторой, в притихшей комнате, уже страшными сгустками скапливается беззубая прожорливая тьма, чтобы поглотить его, едва он высунет нос!

Барти бьёт крупная дрожь. Он не знает, кому молиться и нужно ли. Занавеска шевелится, едва заметно, но уже понятно, что то, что скрывается за ней, так просто не отступит. Барти вжимается в стекло, боясь даже дышать. Недремлющая тьма преследует и мучает его с самого детства и теперь, кажется, решила убить совсем. Так страшно не было даже в Азкабане, когда терялся счёт времени, а мимо камеры то и дело с хлюпающими звуками пролетали дементоры. Хочется закрыть глаза, заткнуть уши, не видеть и не слышать, спрятаться глубоко внутри самого себя и безучастно смотреть, как тело достаётся на съедение тьме, которая не сможет добраться до души. Никогда.

Это слишком знакомый опыт, но Барти снова не может вспомнить, что такого было в его жизни, от чего приходилось так же прятаться. Почти все его назойливые воспоминания ― про отца. Он уже устал за три года относительно разумной жизни пытаться понять человека, который дал ему жизнь, но никогда не любил. Нет, почему же не любил, ведь вытащил же из тюрьмы… А что мешало ему спасти сына от Азкабана? Здесь логика упиралась в тупик. Если так ненавидел, почему не убил за преступление против Света, ведь сын столько времени был у него в руках?

Барти знает, что давно сошёл с ума, но только теперь ему приходит в голову, что, возможно, это наследственное. Он снова начинает вспоминать, каждый раз натыкаясь на пустоту, и почти забывает про тьму. Но она не даёт о себе забыть. Занавеска колышется снова, комната как будто сама по себе шуршит и потрескивает ― а может, это рассохшийся паркет? Значит, кто-то тихо ступает по нему, подкрадывается к облитой светом шторе, к съёжившемуся Барти, у которого против такого врага нет никакого оружия. Разве жгучий огонёк гдё-то внутри может быть оружием?

Тьма не дремлет, но почему-то медлит, а самому отдёрнуть занавеску и встретиться с ней лицом к лицу слишком страшно. Да и есть ли у неё лицо?

Спасение здесь только одно. Барти дотягивается до бутылки ― как кстати он её прихватил! ― и начинает глотать виски из горлышка, не чувствуя вкуса, только вышибающее горькие слёзы жжение. Пьянеет он быстро, и то, что прячется за занавеской, уже не кажется таким опасным. Барти улыбается, теперь ему почти не страшно. Наоборот, ему хорошо, как было когда-то давно, когда… да он и сам уже не помнит, когда. Мать редко обнимала его, а если ему и перепадала скупая ласка, то только тайком, пока отец не увидел и не запретил баловать.