Фандом: Гарри Поттер. После 55 главы «Четверых» Барти в комнате Макнейра сражается со своими демонами.
20 мин, 50 сек 406
Барти не хочет больше ничего вспоминать. Обрывки воспоминаний врываются в его сознание в самый неподходящий момент, завладевают им, заставляют забыть, где реальность, а где память. Его жизнь похожа на обвалившийся мост: семнадцать лет и три последних года, а между ними ― страшный зияющий провал, который то и дело затягивает его, где бы он ни находился. Тёмный и глубокий. Именно так Барти считает, но вообще-то его Руди этому научил, тому, что им сейчас по двадцать лет. Они оба, встретившись по ту сторону провала, ещё не сказали друг другу ни слова про то, что их связывало. Как будто познакомились только сейчас. Впрочем, как знать, может, Руди и помнит те десять шоколадных лягушек на двоих. А то, что было после… Да было ли? Недремлющая тьма только и ждёт, чтобы он вспомнил страшный год в Азкабане и невесть сколько времени в собственном доме под заклятием, когда единственным маяком была только яркая, непреходящая любовь к Лорду. Лорд единственный его понял и оценил; для этого человека стоило жить, жить и ждать его возвращения. Барти был нужен только ему, и в то время, когда старший Крауч обращался с сыном как с опасным диким животным, великий волшебник набирался сил, чтобы дать своему слуге возможность отомстить сполна. И хоть месть не принесла удовлетворения, совершившись второпях, Барти не знает, хотел бы он сделать всё заново, если бы была возможность. Он так устал, даже ненависти уже нет ни к кому. Только горечь.
Он смотрит на сгоревшие до половины свечи: они оказались не заколдованными и таяли как обыкновенные, а это значило, что скоро комната снова погрузится во мрак, ведь даже угольков в камине надолго не хватило… Барти неловкими движениями, ёрзая по подоконнику и стукаясь локтём о стекло, подбирается поближе к канделябру и задувает две свечи из трёх. Теперь можно дожить до утра, если хватит сил.
Есть ли среди его воспоминаний хоть что-то счастливое? Почти все они окрашены горечью, печалью, а ещё хуже ― стыдом. Барти не хочет даже вспоминать, как два года назад лишился невинности, ― что там, к Мордреду, вспоминать? Это для других подобное может быть счастливым воспоминанием, а он до сих пор не любит встречаться с Долоховым взглядами: боится насмешки над своим тогдашним позором, когда он неожиданно даже для самого себя начал отчаянно вырываться… И когда уже смог привыкнуть к прикосновениям и не срываться в крупную дрожь, всё равно нет-нет, но хотелось оттолкнуть, убежать и спрятаться. Он не знает, отчего это. Наверное, тоже признак ненормальности… Как и то, что потом хаотичное путешествие из одной постели в другую стало для него привычным. Иногда он чувствовал себя как во сне, когда ищешь чего-то и никак не можешь найти. Но и к этому тоже, наверное, можно привыкнуть…
Тьма за занавеской задумчиво колышется, поджидая, пока же он высунется, но он не такой дурак, чтобы сдаваться. Нет, тьма не достанет его, пока он сидит здесь и пока у него есть огонёк и полбутылки виски… Только вот воспоминания, проклятые, подводят и не дают покоя, являясь невпопад.
Барти пьёт ещё, чтобы осталось ровно до середины этикетки, проливает немного на себя, потому что руки странно дрожат и слабеют. Теперь Макнейр точно заметит недостачу; встретив в коридоре, умело ткнёт пальцем под рёбра и посмотрит, как воришка будет задыхаться. Или снова поставит на колени и запретит кусаться. Барти почти хочет этого: если с ним что-то делают, значит, он есть, его видят и слышат, значит, всё хорошо, он больше не в рабстве, больше не тихая безмолвная тень. Но наказание будет завтра. А сейчас Барти смотрит в окно, на звёздное августовское небо и нагло ухмыляется той, другой, небесной тьме, зная, что она-то его точно не достанет, не спустится же она на землю!
Тьма в комнате медленно плавает за занавеской, переваливается, захватывает всё больше пространства ― Барти слышит, как она движется там, и непроизвольно напрягает слух, пытаясь угадать, когда она накинется на него. Он уже не надеется, что переживёт эту ночь, но, хвала запасам Уолли, ему не страшно. Нет, не страшно. Он просто закроет глаза и позволит делать с собой всё, что вздумается, как это было уже много раз, ― только он не помнит, когда.
Небесная тьма молчит и хитро подмигивает звёздочками; одна из них летит вниз… нет, кажется, две ― что-то со зрением, ― и Барти даже успевает про себя загадать желание. Какое? О, тьма никогда у него этого не вырвет, ведь нельзя говорить, пока не сбудется. А до этого ещё слишком долго ждать. Поэтому он и сам вскоре забывает, что пожелал быть нужным.
Хоть кому-нибудь.
Он смотрит на сгоревшие до половины свечи: они оказались не заколдованными и таяли как обыкновенные, а это значило, что скоро комната снова погрузится во мрак, ведь даже угольков в камине надолго не хватило… Барти неловкими движениями, ёрзая по подоконнику и стукаясь локтём о стекло, подбирается поближе к канделябру и задувает две свечи из трёх. Теперь можно дожить до утра, если хватит сил.
Есть ли среди его воспоминаний хоть что-то счастливое? Почти все они окрашены горечью, печалью, а ещё хуже ― стыдом. Барти не хочет даже вспоминать, как два года назад лишился невинности, ― что там, к Мордреду, вспоминать? Это для других подобное может быть счастливым воспоминанием, а он до сих пор не любит встречаться с Долоховым взглядами: боится насмешки над своим тогдашним позором, когда он неожиданно даже для самого себя начал отчаянно вырываться… И когда уже смог привыкнуть к прикосновениям и не срываться в крупную дрожь, всё равно нет-нет, но хотелось оттолкнуть, убежать и спрятаться. Он не знает, отчего это. Наверное, тоже признак ненормальности… Как и то, что потом хаотичное путешествие из одной постели в другую стало для него привычным. Иногда он чувствовал себя как во сне, когда ищешь чего-то и никак не можешь найти. Но и к этому тоже, наверное, можно привыкнуть…
Тьма за занавеской задумчиво колышется, поджидая, пока же он высунется, но он не такой дурак, чтобы сдаваться. Нет, тьма не достанет его, пока он сидит здесь и пока у него есть огонёк и полбутылки виски… Только вот воспоминания, проклятые, подводят и не дают покоя, являясь невпопад.
Барти пьёт ещё, чтобы осталось ровно до середины этикетки, проливает немного на себя, потому что руки странно дрожат и слабеют. Теперь Макнейр точно заметит недостачу; встретив в коридоре, умело ткнёт пальцем под рёбра и посмотрит, как воришка будет задыхаться. Или снова поставит на колени и запретит кусаться. Барти почти хочет этого: если с ним что-то делают, значит, он есть, его видят и слышат, значит, всё хорошо, он больше не в рабстве, больше не тихая безмолвная тень. Но наказание будет завтра. А сейчас Барти смотрит в окно, на звёздное августовское небо и нагло ухмыляется той, другой, небесной тьме, зная, что она-то его точно не достанет, не спустится же она на землю!
Тьма в комнате медленно плавает за занавеской, переваливается, захватывает всё больше пространства ― Барти слышит, как она движется там, и непроизвольно напрягает слух, пытаясь угадать, когда она накинется на него. Он уже не надеется, что переживёт эту ночь, но, хвала запасам Уолли, ему не страшно. Нет, не страшно. Он просто закроет глаза и позволит делать с собой всё, что вздумается, как это было уже много раз, ― только он не помнит, когда.
Небесная тьма молчит и хитро подмигивает звёздочками; одна из них летит вниз… нет, кажется, две ― что-то со зрением, ― и Барти даже успевает про себя загадать желание. Какое? О, тьма никогда у него этого не вырвет, ведь нельзя говорить, пока не сбудется. А до этого ещё слишком долго ждать. Поэтому он и сам вскоре забывает, что пожелал быть нужным.
Хоть кому-нибудь.
Страница 6 из 6
