Истребок

И теперь на кладбище никто не придет. А жили в этих деревнях люди разные. И жили по-всякому. По-разному и умерли. Кто — совсем успокоился, а кто полежит-полежит, а там, глядишь, и встанет.

— А я читала, что зомби — это оживленные колдунами мертвецы. Они их оживят и используют для разных поручений. И живут зомби, только пока колдун или тот, кто их оживил, нуждается в их помощи. А надобность минует — назад отправляют. Эти нежити имеют жажду крови. А если зомби остался без контроля своего хозяина, то он непременно пойдет искать себе жертву, чтобы растерзать ее просто так. Так, выходит, они не сами встают?

— Ну, этих зомби, как ты говоришь, мало. Хотя встречаются. Колдуны есть еще. И колдуны всякие. Кто и с червоточиной. Вот и дают им приказ — вставай, мол! И те встают, делают свое черное дело и назад укладываются! Только я про вурдалаков тебе толкую. Эти страшнее и опаснее. Они сами встают. Эти выкапываются и беду несут. Боятся, конечно, поначалу. Кровь им нужна свежая, без крови они нежити. Загрызут кого, а люди на волков валят. Только не волки это. Они! Кладбищ-то заброшенных много! Уехали люди.

— Так люди же лучшей жизни искали, вот и бросали насиженные места, уезжали.

— А где она лучшая жизнь? Лучшую жизнь себе самому строить надо, а не думать, что кто-то ее подарит. Вот уехали они в город, дети их деревенской жизни уже знать не будут. Лошадь да корову только на картинке и увидят. А деревня… Она в детстве у каждого должна быть. Здесь настоящая человеческая душа рождается. Русская…

— Не любите город?

— Отчего же… и в городе люди живут. Только в городе душе простора нет, домами-муравейниками она зажатая, да и соблазнов для души там больше. Потому хлипкие душонки в городе чаще…

— И что же… они (я поняла, что не смогу произнести это слово) только в сельской местности встречаются?

— Как бы не так! — вмешалась в наш разговор Ольга, до сих пор молчавшая.

— Разве только в селе жили злыдни и мерзавцы? Я вот была на городском кладбище. Так самые пышные надгробья у кого? Зайди, полюбопытствуй!

— Они на свои могилы камень кладут тяжелый и решетку чугунную почему? Все потому, — объяснил Фрол Матвеевич, — чувствуют, негодяи, не улежаться им спокойно. Вот они заранее и просят: закройте меня покрепче, придавите посильнее, чтоб не выбраться было!

Помолчав, добавил: «Да все равно ведь выбираются!».

И опять внимательно посмотрел на меня. И словно порожденный его взглядом, сам собой родился вопрос:

— А что, Фрол Матвеевич, не страшно вам — истреблять их?

— Страшно — не страшно… надо же кому-то это делать? Приходится страх пересиливать! Хотя, конечно, хорошего в этом мало…

Он замолчал, будто уже сказал мне достаточно. Во мне давно копошилось что-то такое авантюрное, навеянное журналистикой.

— Фрол Матвеевич, а мне нельзя с вами… ну, на охоту эту?

Он долго с интересом смотрел на меня.

— А ты в живого человека стрелять сможешь?

— В живого человека? Нет, не смогу, конечно! А что… они живые? На что похожие?

— Похожие на что? А вот на нас с тобой и похожие. Сперва и не отличишь. Только могильной сыростью от них пахнет. Да глаза у них белые, как пленкой накрытые. Я этот дух могильный за версту чую! И потом не бабское это дело — с нечистью схлестнуться. Так что никак не получится, дочка.

— А вы что же их — серебряными пулями? — припомнила я что-то давно прочитанное.

— Ими. Сам лью. Народ мне серебряные вещи приносит. На доброе дело жертвует. У нас дело такое — все своими руками готовить надо. Никому не доверять. От каждой мелочи жизнь зависит, а то и больше чем жизнь.

— А как же вы их угадываете? — спросила я.

— Что это за чутье такое?

— Как? — его удивил мой вопрос.

— Да душой, вот как! Ведь что есть душа наша, как не инструмент для распознания добра и зла. Тут главное — не чутье, а хватка. Почуять их мог бы каждый… если душа настоящая, не кирзовая! А уж у кого храбрости хватит — тот не уступит, сойдется с ними насмерть. Да и не один я такой. Вот жил некий старичок — в тех краях баловства не допускал. Только ветхий был. Должно быть, помер уже. Или загрызли его… эти. Зато, я вам скажу, на Урале есть молодец! В Чечне воевал. Он там порядок наводит. Но и его, случилось, покусали, он писал мне. Сейчас уже снова службу свою несет. Так что не один я.

— А узнаете как про них? Ну… про этих…

— А мне сообщают. Как узнают где могилка разрытая — мне весточку. Вот тогда ухо востро держи!

— А милиция что же?

— А что милиция? Ей только помощь. Один выстрел, и нечисть в пыль превращается, теперь уж навечно.

Мы замолчали. На языке вертелся вопрос, но я не решалась его задать.

Хозяин пристально глянул на меня, потом отрицательно покачал головой.

— Нет, никакой жалости быть не может.