Фандом: Ориджиналы. Во время некой военной кампании лейтенанту Севильи поручается сверхсекретное задание. От его выполнения зависит исход всего дела.
17 мин, 27 сек 1257
Лейтенант испуганно взглянул на него и понял, что этим взглядом выдал себя с головой. Оставалось только молчать и надеяться…
― Однако, вы не хотите говорить? ― удивился фон Цурвейг. ― Что вы скажете на то, что за дверью ждут мои люди, из которых один прекрасно разбирается в пыточном искусстве?
У Франца от ужаса закружилась голова; он молчал, комкая одеяло и опустив голову.
― Не мучайтесь, лейтенант, ― продолжил полковник. ― Вы слышали где-нибудь такие слова: «Засада возле Старого Камня, теснить к реке, рассадить арбалетчиков, лиса брать живым»?
Ужас Франца достиг крайней степени. Не мигая, лейтенант смотрел в безжалостные тёмные глаза с янтарными бликами, и ему казалось, что он попал в кошмарный сон.
― Нет. Не слышал, ― прохрипел он.
― Странно… ― сказал полковник. ― Вы же сами их столько раз повторили…
― Я? ― шевельнул губами Франц.
― Ну да, ― пояснил фон Цурвейг. ― У вас приключилась лихорадка, когда вы были ранены два дня назад. А в бреду человек чего только не расскажет…
Его глаза смеялись. Лейтенант, разом ослабев и начав задыхаться, повалился на подушки, потревожив сломанные рёбра.
Всё было кончено, задание он провалил, награды пошли прахом, война будет проиграна. А всё из-за него. Как со стороны он услышал свой словно неживой голос:
― Ваше высокоблагородие, я прошу казнить меня за измену родине.
Он лежал и смотрел в потолок, ожидая, когда же полковник отдаст приказ и его потащат вешать на задний двор замка. Однако фон Цурвейг не спешил.
― Сколько вам лет, лейтенант? ― услышал Франц его усталый голос.
― Шестнадцать, ― буркнул лейтенант, не глядя на него.
― Ясно. А вам не приходило в голову, господин Севильи, что я мог приказать вас убить, пока вы лежали без памяти? Что же до измены родине, то это ваше личное дело, что вы считаете случившееся с вами изменой. Да и кто я такой, чтобы выносить вам приговор от лица Бурбонии?
Франц молчал. Мысли его, усталые и измученные, шевелились вяло. Эта война будет проиграна только из-за него, глупого и неосторожного лейтенанта, который не справился с заданием. Он с удивлением почувствовал, что по его вискам текут слёзы. Вытирать их в присутствии врага было унизительным, поэтому Франц просто закрыл глаза и так и лежал, слушая боль под рёбрами. У него было ощущение, будто он по доброй воле выкупался в нечистотах. Лейтенант хотел молиться и не смог…
― Я не смогу так жить… ― пробормотал он.
― Вы единственный ребёнок в семье? ― спросил полковник. ― Только не лгите, что вы пятый сын.
― Четвёртый… ― почти шёпотом сказал Франц. ― И две сестры ещё. Решайте скорее, полковник.
Раздался скрип стула, кончик ножен царапнул по полу.
― Спите, лейтенант, ― сказал фон Цурвейг. ― Вам надо отдыхать.
С этими словами он вышел из комнаты.
Франц задышал часто и рвано, вгляделся в тёмные углы. Ему делалось жутко, когда он думал о том, что совершил или только собирается совершить. Он хотел немного подождать, чтобы увериться, что лекарь не вернётся, но вскоре горе и слабость взяли своё, и он и вправду уснул.
Лейтенант проснулся днём, и лекарь тут же стал поить его куриным бульоном. Франц терпеливо дождался его ухода, а потом выбрался из кровати. Сил немного прибавилось, однако ступать на раненую ногу было больно. Всё же он кое-как доковылял до окна, тяжело навалился на подоконник и испытал мрачную радость, когда обнаружил, что камни, которыми вымощен двор замка, находятся далеко внизу. Он забрался на подоконник, встал на колени и дотянулся до задвижки. В открытое окно ворвался свежий ветер и шум хайдландского лагеря. Судя по тому, как по двору бегали люди, произошло что-то важное, однако Францу не было до врагов никакого дела. Уцепившись за косяк, он перегнулся наружу и мысленно простился с жизнью.
Поэтому когда его вдруг обхватили сзади, он очень перепугался. Тут же его втащили обратно в комнату, и Франц придушенно заорал от боли: повреждённые рёбра опять сместились. Он молотил ногами в воздухе, пока полковник фон Цурвейг нёс его к кровати, а оказавшись на ней, полуослепший, вцепился зубами в простыню и изогнулся, пытаясь перевести дыхание.
― Полковник Жераль экономит на пайке для офицеров? ― спросил хайдландец, когда Франц немного пришёл в себя. ― Грешным делом, прикидывая ваш вес, можно так подумать…
― Не ваше дело! ― прошипел лейтенант. ― Какого лешего вы мне помешали?
― Ну, наверное, я решил, что вам следует кое-то знать, ― ответил полковник, возвышаясь над ним. ― Например, то, что сегодня утром Жераль был разбит и попал в плен…
― Где он?! ― вскрикнул Франц, приподнимаясь. Его кумир в плену ― вот что было настоящей катастрофой.
― Не терпится увидеть командира? ― усмехнулся фон Цурвейг. ― Вы мне определённо нравитесь. ― Он прищурился. ― Или вы так ничего и не поняли?
― Не понял чего? ― спросил лейтенант, дрожа от боли.
Полковник неспешно присел на подоконник оставшегося открытым окна.
― Франц, выслушайте меня, ― сказал он изменившимся голосом. ― Вы думаете, это вы предали? Нет, это вас предали. Жераль отправил вас на смерть, прекрасно об этом зная.
― Однако, вы не хотите говорить? ― удивился фон Цурвейг. ― Что вы скажете на то, что за дверью ждут мои люди, из которых один прекрасно разбирается в пыточном искусстве?
У Франца от ужаса закружилась голова; он молчал, комкая одеяло и опустив голову.
― Не мучайтесь, лейтенант, ― продолжил полковник. ― Вы слышали где-нибудь такие слова: «Засада возле Старого Камня, теснить к реке, рассадить арбалетчиков, лиса брать живым»?
Ужас Франца достиг крайней степени. Не мигая, лейтенант смотрел в безжалостные тёмные глаза с янтарными бликами, и ему казалось, что он попал в кошмарный сон.
― Нет. Не слышал, ― прохрипел он.
― Странно… ― сказал полковник. ― Вы же сами их столько раз повторили…
― Я? ― шевельнул губами Франц.
― Ну да, ― пояснил фон Цурвейг. ― У вас приключилась лихорадка, когда вы были ранены два дня назад. А в бреду человек чего только не расскажет…
Его глаза смеялись. Лейтенант, разом ослабев и начав задыхаться, повалился на подушки, потревожив сломанные рёбра.
Всё было кончено, задание он провалил, награды пошли прахом, война будет проиграна. А всё из-за него. Как со стороны он услышал свой словно неживой голос:
― Ваше высокоблагородие, я прошу казнить меня за измену родине.
Он лежал и смотрел в потолок, ожидая, когда же полковник отдаст приказ и его потащат вешать на задний двор замка. Однако фон Цурвейг не спешил.
― Сколько вам лет, лейтенант? ― услышал Франц его усталый голос.
― Шестнадцать, ― буркнул лейтенант, не глядя на него.
― Ясно. А вам не приходило в голову, господин Севильи, что я мог приказать вас убить, пока вы лежали без памяти? Что же до измены родине, то это ваше личное дело, что вы считаете случившееся с вами изменой. Да и кто я такой, чтобы выносить вам приговор от лица Бурбонии?
Франц молчал. Мысли его, усталые и измученные, шевелились вяло. Эта война будет проиграна только из-за него, глупого и неосторожного лейтенанта, который не справился с заданием. Он с удивлением почувствовал, что по его вискам текут слёзы. Вытирать их в присутствии врага было унизительным, поэтому Франц просто закрыл глаза и так и лежал, слушая боль под рёбрами. У него было ощущение, будто он по доброй воле выкупался в нечистотах. Лейтенант хотел молиться и не смог…
― Я не смогу так жить… ― пробормотал он.
― Вы единственный ребёнок в семье? ― спросил полковник. ― Только не лгите, что вы пятый сын.
― Четвёртый… ― почти шёпотом сказал Франц. ― И две сестры ещё. Решайте скорее, полковник.
Раздался скрип стула, кончик ножен царапнул по полу.
― Спите, лейтенант, ― сказал фон Цурвейг. ― Вам надо отдыхать.
С этими словами он вышел из комнаты.
Франц задышал часто и рвано, вгляделся в тёмные углы. Ему делалось жутко, когда он думал о том, что совершил или только собирается совершить. Он хотел немного подождать, чтобы увериться, что лекарь не вернётся, но вскоре горе и слабость взяли своё, и он и вправду уснул.
Лейтенант проснулся днём, и лекарь тут же стал поить его куриным бульоном. Франц терпеливо дождался его ухода, а потом выбрался из кровати. Сил немного прибавилось, однако ступать на раненую ногу было больно. Всё же он кое-как доковылял до окна, тяжело навалился на подоконник и испытал мрачную радость, когда обнаружил, что камни, которыми вымощен двор замка, находятся далеко внизу. Он забрался на подоконник, встал на колени и дотянулся до задвижки. В открытое окно ворвался свежий ветер и шум хайдландского лагеря. Судя по тому, как по двору бегали люди, произошло что-то важное, однако Францу не было до врагов никакого дела. Уцепившись за косяк, он перегнулся наружу и мысленно простился с жизнью.
Поэтому когда его вдруг обхватили сзади, он очень перепугался. Тут же его втащили обратно в комнату, и Франц придушенно заорал от боли: повреждённые рёбра опять сместились. Он молотил ногами в воздухе, пока полковник фон Цурвейг нёс его к кровати, а оказавшись на ней, полуослепший, вцепился зубами в простыню и изогнулся, пытаясь перевести дыхание.
― Полковник Жераль экономит на пайке для офицеров? ― спросил хайдландец, когда Франц немного пришёл в себя. ― Грешным делом, прикидывая ваш вес, можно так подумать…
― Не ваше дело! ― прошипел лейтенант. ― Какого лешего вы мне помешали?
― Ну, наверное, я решил, что вам следует кое-то знать, ― ответил полковник, возвышаясь над ним. ― Например, то, что сегодня утром Жераль был разбит и попал в плен…
― Где он?! ― вскрикнул Франц, приподнимаясь. Его кумир в плену ― вот что было настоящей катастрофой.
― Не терпится увидеть командира? ― усмехнулся фон Цурвейг. ― Вы мне определённо нравитесь. ― Он прищурился. ― Или вы так ничего и не поняли?
― Не понял чего? ― спросил лейтенант, дрожа от боли.
Полковник неспешно присел на подоконник оставшегося открытым окна.
― Франц, выслушайте меня, ― сказал он изменившимся голосом. ― Вы думаете, это вы предали? Нет, это вас предали. Жераль отправил вас на смерть, прекрасно об этом зная.
Страница 4 из 5
