В очередной унылый понедельник я сидел на работе, просматривая доску объявлений. После долгого, мучительного развода мне не хотелось оставаться в нашей квартире, нужно было искать что-то другое. Этим я и занимался, без сожаления тратя рабочее время. Иногда звонил телефон, но я не глядя набирал короткий номер, и трубку снимал коллега, поглядывая на меня с грустным пониманием.
41 мин, 42 сек 14806
Скоро приехала Галя, осенив дом блистательной улыбкой. Я помылся и был готов встречать её. Боль прошла. Я чувствовал себя прекрасно. В зеркале на меня смотрел мужчина, довольно молодой и крепкий для своих тридцати девяти.
Мы наделали бутербродов, зажарили пиццу, и остаток дня слился с вечером в сплошном веселье. Мы выпивали, бегали голышом по дому, играли в догонялки и дурачились, как семнадцатилетние. Я чувствовал себя именно так, а Галя и выглядела не старше двадцати.
Ночь прошла спокойно. Если я и просыпался, то не запомнил никаких кошмаров, а утром пробудился от того, что нежное, пышущее здоровьем тело обвилось вокруг меня, и всё повторилось снова
Галя больше никуда не уезжала, так что бурно прошло и воскресенье. Наступила ночь. И тут пришла тревога. Я проснулся перед рассветом.
Мы были в спальне наверху — в Галиной, что поближе к ванной. Я почти сразу различил странные звуки, и не нашёл рядом подруги.
Я встал с кровати с неожиданной грацией, бесшумно спрыгнув на пол босыми ступнями. Предрассветная голубизна лилась из окон, и зеркало у стены мягко сияло, словно подзывая меня. Но я направился в другую сторону. На цыпочках, чтобы не шуметь, я вышел в коридор.
Дверь в ванную была открыта, и я увидел фигуру, сгорбленную над унитазом. Определённо, это была Галя — та же комплекция и габариты. Но её кожа вся сморщилась, скрутилась, сменив ночную бледность на мертвецкую голубизну. Волосы свалялись клочьями, упав вперёд и скрыв часть лица. Но всё равно я разглядел достаточно.
Огромная чёрная пасть разверзлась над фаянсом так широко, что почти потеряла след натянутых синих губ. Из белёсых дёсен торчали пеньки гнилых, щербатых зубов. Из пасти с рыком и кашлем изверглась страшная жижа, обильно залив унитаз, став на исходе слизистыми нитями со сгустками. И к удивлению в предрассветной мгле я мог различить маленькие кусочки пищи: части колечек паприки, не полностью разжеванные тельца креветок, тёмную стружку полупереваренной колбасы. Мне в нос ударила вонь: смесь рвоты и гнили, и моё горло тоже сжалось, издав спастический хрип.
Я зажал рот, но было уже поздно. Галя повернулась. Её пасть, чуть ли не вывернутая наизнанку, с отвисшей нижней челюстью и капавшей с неё чернотой могла принадлежать разве что эксгумированному трупу. Но в кратерах её глазниц, в самой их глубине безумным отблеском горел огонёк жизни.
Галя спружинилась и взвилась в воздух. В мгновение она была на мне, её ужасный зёв грозил сомкнуться на моём лице. Всё, что я успел, это скрестить руки перед собой — больше от страха, чем для защиты. Затем я провалился в чёрное забытьё.
Я лежал в нашей постели. Солнце не сияло, спальню залил сумрак пасмурного дня. Я попробовал шевельнуться. Особой боли не было, но конечности налились свинцом. Суставы скрежетали, мышцы противно ныли. Через пару минут отлёжки мне всё же удалось подняться. Балансируя на кровати, я перевалил тело через её край и рухнул на пол. Приступ животного ужаса пронзил меня. Я понял, что надул под себя.
Ног я не ощущал, ломило поясницу, и я решил, что после всех возлияний у меня отказали почки. Перед глазами всплыл неясный образ Гали. Но не легко порхающей по дому девушки, а морщинистой старухи, скрючившейся над унитазом, со зловонной жижей, стекающей из чудовищного рта. Эта картина заставила меня напрячься и призвать все силы, чтобы опять попробовать подняться.
Правдами и неправдами, массируя, щипая и кусая ноги, я умудрился вернуть им чувствительность, заметив, какой тонкой стала кожа с сетью сосудов, и какие мерзкие белые волосы покрывали их. Минут через пятнадцать я уже полз в ванную. Но не в ту, что наверху, хоть она и была ближе. Вообще-то, я подозревал, что там не осталось напоминаний о ночном кошмаре, но проверять это вовсе не хотелось.
На корточках, передвигаясь задом-наперед и часто останавливаясь из-за одышки, я сполз по лестнице. К концу спуска я почувствовал слабый прилив сил и сумел разогнуться. Хрупкой походкой, то и дело спотыкаясь, я ввалился в ванную.
Из зеркала на меня грустно глянул Сашенька — дедушка, которому от роду годиков девяносто. Белые брови космами завесили провалы глазниц. Рыхлая кожа складками стекла на шею. Уши большими дряблыми блинами распластались меж невесомых прядей, напоминавших собачью шерсть. Скулы выступили вперёд, милостиво скрыв в тени морщинистую дыру, бывшую когда-то ртом. Лишь хорошо знакомые, столько лет смотревшие на меня глаза остались почти прежними, холерически поблёскивая из-под век, испещренных красными жилками.
Я не стал задерживаться в ванной даже для того, чтобы оплакать потерянные годы. Прошаркав к выходу, я с трудом провернул пуговку замка, абсолютно голым выполз на мороз и скатился с крыльца, едва сумев собрать свои бренные кости перед кучей листьев. Там я почти сразу нашёл скомканный листок.
Мы наделали бутербродов, зажарили пиццу, и остаток дня слился с вечером в сплошном веселье. Мы выпивали, бегали голышом по дому, играли в догонялки и дурачились, как семнадцатилетние. Я чувствовал себя именно так, а Галя и выглядела не старше двадцати.
Ночь прошла спокойно. Если я и просыпался, то не запомнил никаких кошмаров, а утром пробудился от того, что нежное, пышущее здоровьем тело обвилось вокруг меня, и всё повторилось снова
Галя больше никуда не уезжала, так что бурно прошло и воскресенье. Наступила ночь. И тут пришла тревога. Я проснулся перед рассветом.
Мы были в спальне наверху — в Галиной, что поближе к ванной. Я почти сразу различил странные звуки, и не нашёл рядом подруги.
Я встал с кровати с неожиданной грацией, бесшумно спрыгнув на пол босыми ступнями. Предрассветная голубизна лилась из окон, и зеркало у стены мягко сияло, словно подзывая меня. Но я направился в другую сторону. На цыпочках, чтобы не шуметь, я вышел в коридор.
Дверь в ванную была открыта, и я увидел фигуру, сгорбленную над унитазом. Определённо, это была Галя — та же комплекция и габариты. Но её кожа вся сморщилась, скрутилась, сменив ночную бледность на мертвецкую голубизну. Волосы свалялись клочьями, упав вперёд и скрыв часть лица. Но всё равно я разглядел достаточно.
Огромная чёрная пасть разверзлась над фаянсом так широко, что почти потеряла след натянутых синих губ. Из белёсых дёсен торчали пеньки гнилых, щербатых зубов. Из пасти с рыком и кашлем изверглась страшная жижа, обильно залив унитаз, став на исходе слизистыми нитями со сгустками. И к удивлению в предрассветной мгле я мог различить маленькие кусочки пищи: части колечек паприки, не полностью разжеванные тельца креветок, тёмную стружку полупереваренной колбасы. Мне в нос ударила вонь: смесь рвоты и гнили, и моё горло тоже сжалось, издав спастический хрип.
Я зажал рот, но было уже поздно. Галя повернулась. Её пасть, чуть ли не вывернутая наизнанку, с отвисшей нижней челюстью и капавшей с неё чернотой могла принадлежать разве что эксгумированному трупу. Но в кратерах её глазниц, в самой их глубине безумным отблеском горел огонёк жизни.
Галя спружинилась и взвилась в воздух. В мгновение она была на мне, её ужасный зёв грозил сомкнуться на моём лице. Всё, что я успел, это скрестить руки перед собой — больше от страха, чем для защиты. Затем я провалился в чёрное забытьё.
Я лежал в нашей постели. Солнце не сияло, спальню залил сумрак пасмурного дня. Я попробовал шевельнуться. Особой боли не было, но конечности налились свинцом. Суставы скрежетали, мышцы противно ныли. Через пару минут отлёжки мне всё же удалось подняться. Балансируя на кровати, я перевалил тело через её край и рухнул на пол. Приступ животного ужаса пронзил меня. Я понял, что надул под себя.
Ног я не ощущал, ломило поясницу, и я решил, что после всех возлияний у меня отказали почки. Перед глазами всплыл неясный образ Гали. Но не легко порхающей по дому девушки, а морщинистой старухи, скрючившейся над унитазом, со зловонной жижей, стекающей из чудовищного рта. Эта картина заставила меня напрячься и призвать все силы, чтобы опять попробовать подняться.
Правдами и неправдами, массируя, щипая и кусая ноги, я умудрился вернуть им чувствительность, заметив, какой тонкой стала кожа с сетью сосудов, и какие мерзкие белые волосы покрывали их. Минут через пятнадцать я уже полз в ванную. Но не в ту, что наверху, хоть она и была ближе. Вообще-то, я подозревал, что там не осталось напоминаний о ночном кошмаре, но проверять это вовсе не хотелось.
На корточках, передвигаясь задом-наперед и часто останавливаясь из-за одышки, я сполз по лестнице. К концу спуска я почувствовал слабый прилив сил и сумел разогнуться. Хрупкой походкой, то и дело спотыкаясь, я ввалился в ванную.
Из зеркала на меня грустно глянул Сашенька — дедушка, которому от роду годиков девяносто. Белые брови космами завесили провалы глазниц. Рыхлая кожа складками стекла на шею. Уши большими дряблыми блинами распластались меж невесомых прядей, напоминавших собачью шерсть. Скулы выступили вперёд, милостиво скрыв в тени морщинистую дыру, бывшую когда-то ртом. Лишь хорошо знакомые, столько лет смотревшие на меня глаза остались почти прежними, холерически поблёскивая из-под век, испещренных красными жилками.
Я не стал задерживаться в ванной даже для того, чтобы оплакать потерянные годы. Прошаркав к выходу, я с трудом провернул пуговку замка, абсолютно голым выполз на мороз и скатился с крыльца, едва сумев собрать свои бренные кости перед кучей листьев. Там я почти сразу нашёл скомканный листок.
Страница 8 из 11
