Фандом: Ориджиналы. Звонок будит его среди ночи, заставляет бросить все и лететь через океан в замкнутый мирок дома, где обитают демоны. Там совершено преступление, выходящее за рамки логики и смысла, в котором нет мотивов, и оно никому не выгодно. Жертвой является загадочный киллер, пропавший без вести несколько месяцев назад. Зацепкой становится шприц, стандартное содержимое которого подменили героином. Он, случайно или намеренно вовлеченный в дела подданных Люцифера, берется за расследование.
236 мин, 21 сек 15086
Полдень. Когда он показался на крыльце, следов жара практически не осталось, но столько злобы в глазах ещё никогда не было. Почерневшие мысли отказывались обсуждать источник, а заслышав тихий приказ Демона сесть в машину, даже солгали в какой-то извращённой радости. Но через время, когда Феррари уже мерно поглощал полотно дороги, мучитель заставил его услышать то, что так упрямо вышвыривалось из головы.
— Мы вступили в критическую фазу, Питер. Тебе нравится думать о том, что я погубил того, кого любил больше всего на свете. По твоим представлениям я обязан был сделать это, ведь больше просто некому. Тебя тешит эта мысль… как и мысль о том, что меня наказали за беспутную жизнь. Тебя бесит то, чем я есть. Ты не знаешь, к чему прицепиться, потому осуждаешь за всё… всё, что я делал, и что, по твоему мнению, является недопустимым. Ты не можешь простить само моё появление на свет. Моё появление в твоей жизни. Моё естество, властно и без лишней суеты подчинившее твоё. Ты не стремишься понять, потому не примешь никаких объяснений. Ты хочешь только уничтожить меня и освободиться от того, что осталось выше разумения. Фактически ты уже приговорил меня и казнил. Но вот к чему я поднял метель: как при всём при этом ты умудряешься хотеть меня, не успев остыть после близости с Ману?
Питер застонал и свалился под сиденье.
Шах и мат. Не пора ли делать новую ставку? Давай уж, признайся, не будь в придачу ещё и трусом. Назовём вещи своими именами. Ну? Это зависть. За-а-ависть. Такая зелёная, тяжёлая, липкая и противная…
Ты мечтаешь быть на его месте. Субтильным, белокожим, длинноногим, с единственными в мире большими и красивыми глазами такого кошмарного оттенка. Почему? Да потому что они подарят тебе власть над людьми. С его ледяным рациональным умом, твёрдостью, мёртвой хваткой и очарованием вампира… (ты ведь сам всегда тайком желал стать вампиром?) в заложниках мог бы оказаться весь мир. Но ты бы не смог быть им, признай и это тоже. Тебе бы воли не хватило отказаться от всего, чтобы удержаться на вершине. Помнишь? Нет души, нет сердца… нет чувств… значит, нет амбиций. Ты не смог бы так. И ты ослеп, ты видел только его силу и не замечал цену, которую он заплатил за неё. Но, слава аду, ты прозрел и увидел, какой ты ублюдок, Питер. Всё верно, ты не стремился понимать. То, что слышал, сразу забывал. А ведь он признавался неоднократно. Ангел — это всё, что у него было. И обвинять в преступлении против Ангела… всё равно что раз за разом всаживать нож в развороченную рану, не слыша воплей и не замечая агонии. Как же низко ты пал в своей уродливой зависти, если отмахнулся даже от того, что Демон говорил только правду? А ты? Был хоть раз искренним!?
— Я тебя не жалею. Но не мучай ты себя так, — Инститорис оторвал его руки, судорожно вцепившиеся во взъерошенную голову, и смахнул с лица Питера чёрные прядки волос, принуждая смотреть вверх. — Ты любишь меня и ненавидишь — как и все вокруг, вы очень друг на друга похожи. Смирись с этим на время, пока будем жить бок о бок. Я давно уже смирился.
— Как… как тебе удалось? Отрешиться настолько…
— Давно — я был низвергнут в пучину горя, мрака, унижения. И хорошенько распробовал на губах вкус настоящего зла, собственноручно совершённого. Много позже, в тысячу крат заплатив за преступление, я принёс своё покаяние. И Господь решил, что я достоин прощения. То есть не Господь… а Энджи. В случае его отречения от наших уз я не смог бы даже с собой покончить: меня невозможно убить никакими методами, последняя инстанция — Хэлл — бессилен подарить мне смерть. Но Ангел принял меня обратно. И отдал мне себя. Это всё, что я когда-либо просил от жизни — чтобы он принадлежал мне. Полностью. Весь.
— Его прощение…
— Значит для меня всё. Да, — Юлиус отпустил его голову.
— Если он вернётся, пообещай мне, что покажешь… как пробуждаются твои чувства.
— Ты увидишь это сам, не сомневайся.
— С-спасибо, — на глаза навернулись слёзы, гадкие и незваные. Юлиус, будто не замечая, поцеловал Питера в лоб, и в мягких губах демонского сына больше не было холода. Давя всхлипы, Питер старался отвернуться, но тщетно. Да и возможно было разве уклониться от поцелуев, которых жаждешь превыше всего на свете? В горле застрял невыносимый ежовый ком, позорно лившиеся слёзы становились всё горше, душа стенала и металась в потёмках, не находя выхода для своей боли. Наконец она вырвалась вместе с криком: — ПРОСТИ! Демон, прости, прости, прости меня! Я согрешил. Другого слова не найти, как не найти и оправданий. Я… я никогда не чувствовал себя так близко к Богу, как рядом с тобой. Может, ты…
— Нет, не произноси. Ты ощутил во мне большую мощь, но это не Божья длань. Это длань его отвергнутого сына. Да-да, не Христа, не первенца… другого — Юлиус посмотрел куда-то мимо. Соприкоснувшись с холодным лучом его взгляда, Кобальт увидел небольшую букву «L», нарисованную на его правом запястье с тыльной стороны.
— Мы вступили в критическую фазу, Питер. Тебе нравится думать о том, что я погубил того, кого любил больше всего на свете. По твоим представлениям я обязан был сделать это, ведь больше просто некому. Тебя тешит эта мысль… как и мысль о том, что меня наказали за беспутную жизнь. Тебя бесит то, чем я есть. Ты не знаешь, к чему прицепиться, потому осуждаешь за всё… всё, что я делал, и что, по твоему мнению, является недопустимым. Ты не можешь простить само моё появление на свет. Моё появление в твоей жизни. Моё естество, властно и без лишней суеты подчинившее твоё. Ты не стремишься понять, потому не примешь никаких объяснений. Ты хочешь только уничтожить меня и освободиться от того, что осталось выше разумения. Фактически ты уже приговорил меня и казнил. Но вот к чему я поднял метель: как при всём при этом ты умудряешься хотеть меня, не успев остыть после близости с Ману?
Питер застонал и свалился под сиденье.
Шах и мат. Не пора ли делать новую ставку? Давай уж, признайся, не будь в придачу ещё и трусом. Назовём вещи своими именами. Ну? Это зависть. За-а-ависть. Такая зелёная, тяжёлая, липкая и противная…
Ты мечтаешь быть на его месте. Субтильным, белокожим, длинноногим, с единственными в мире большими и красивыми глазами такого кошмарного оттенка. Почему? Да потому что они подарят тебе власть над людьми. С его ледяным рациональным умом, твёрдостью, мёртвой хваткой и очарованием вампира… (ты ведь сам всегда тайком желал стать вампиром?) в заложниках мог бы оказаться весь мир. Но ты бы не смог быть им, признай и это тоже. Тебе бы воли не хватило отказаться от всего, чтобы удержаться на вершине. Помнишь? Нет души, нет сердца… нет чувств… значит, нет амбиций. Ты не смог бы так. И ты ослеп, ты видел только его силу и не замечал цену, которую он заплатил за неё. Но, слава аду, ты прозрел и увидел, какой ты ублюдок, Питер. Всё верно, ты не стремился понимать. То, что слышал, сразу забывал. А ведь он признавался неоднократно. Ангел — это всё, что у него было. И обвинять в преступлении против Ангела… всё равно что раз за разом всаживать нож в развороченную рану, не слыша воплей и не замечая агонии. Как же низко ты пал в своей уродливой зависти, если отмахнулся даже от того, что Демон говорил только правду? А ты? Был хоть раз искренним!?
— Я тебя не жалею. Но не мучай ты себя так, — Инститорис оторвал его руки, судорожно вцепившиеся во взъерошенную голову, и смахнул с лица Питера чёрные прядки волос, принуждая смотреть вверх. — Ты любишь меня и ненавидишь — как и все вокруг, вы очень друг на друга похожи. Смирись с этим на время, пока будем жить бок о бок. Я давно уже смирился.
— Как… как тебе удалось? Отрешиться настолько…
— Давно — я был низвергнут в пучину горя, мрака, унижения. И хорошенько распробовал на губах вкус настоящего зла, собственноручно совершённого. Много позже, в тысячу крат заплатив за преступление, я принёс своё покаяние. И Господь решил, что я достоин прощения. То есть не Господь… а Энджи. В случае его отречения от наших уз я не смог бы даже с собой покончить: меня невозможно убить никакими методами, последняя инстанция — Хэлл — бессилен подарить мне смерть. Но Ангел принял меня обратно. И отдал мне себя. Это всё, что я когда-либо просил от жизни — чтобы он принадлежал мне. Полностью. Весь.
— Его прощение…
— Значит для меня всё. Да, — Юлиус отпустил его голову.
— Если он вернётся, пообещай мне, что покажешь… как пробуждаются твои чувства.
— Ты увидишь это сам, не сомневайся.
— С-спасибо, — на глаза навернулись слёзы, гадкие и незваные. Юлиус, будто не замечая, поцеловал Питера в лоб, и в мягких губах демонского сына больше не было холода. Давя всхлипы, Питер старался отвернуться, но тщетно. Да и возможно было разве уклониться от поцелуев, которых жаждешь превыше всего на свете? В горле застрял невыносимый ежовый ком, позорно лившиеся слёзы становились всё горше, душа стенала и металась в потёмках, не находя выхода для своей боли. Наконец она вырвалась вместе с криком: — ПРОСТИ! Демон, прости, прости, прости меня! Я согрешил. Другого слова не найти, как не найти и оправданий. Я… я никогда не чувствовал себя так близко к Богу, как рядом с тобой. Может, ты…
— Нет, не произноси. Ты ощутил во мне большую мощь, но это не Божья длань. Это длань его отвергнутого сына. Да-да, не Христа, не первенца… другого — Юлиус посмотрел куда-то мимо. Соприкоснувшись с холодным лучом его взгляда, Кобальт увидел небольшую букву «L», нарисованную на его правом запястье с тыльной стороны.
Страница 24 из 65
