Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. Саймон Иллиан вступает в должность шефа Имперской СБ, но вместе с должностью получает от предшественника непростое наследство. Это проблемы, враги и сотрудники. И одно иногда сложно отличить от другого.
220 мин, 41 сек 17334
— Разве что без штанов и сразу на мороз. — Стефанис посмотрел на него с ухмылкой и все же сжалился. — Ты про инструкцию о правилах соблюдении личной тайны знаешь? Номер… как ее, двадцать два бис и еще буквы. Для ВИП-персон. Ты не знаешь, а я знаю, наизусть, до параграфа. Приходилось применять.
— У тебя уже были на службе… неуставные отношения?
— Затейник! Работа у меня была. К какой скандальной персоне я был приставлен, ты сам знаешь, я же говорил. А потом одного лейтенанта курировал, молоденького такого, он секретарем служил у Самого. Ну, что смотришь, чудо? Тебя, конечно. Я тебе разве не рассказывал? Ничего, утром расскажу, вот проснемся, потрахаемся, и такого порасскажу! И инструкцию по пунктам процитирую, что надо делать, чтобы не спалиться даже при пожаре. Знаешь, Саймон, а ты занятный: стоит при тебе о работе заговорить, сразу успокаиваешься…
Иллиан не просто успокаивался, он уже засыпал, стремительно и сладко.
Если бы дело происходило не в нормальной жизни, а в любовном романе, восторженный романист непременно написал бы, что после ночи любви — гм! — бравый шеф СБ летал как на крыльях, подстегнутый приливом энергии. Или, наоборот, был с утра рассеян и мечтательно смущен. На самом деле не случилось ни того, ни другого. Он лишь покосился на Стефаниса утром, как сытый кот смотрит на мешок корма — «это все мое, и никуда не денется, на каждый день хватит по уши». Теперешняя определенность была штукой позитивной, позволила выбросить из головы все личное и незавершенное и заняться делами. А недосып компенсировал кофе, который молча и быстро поставил перед ним сержант, мудро не приправляя завтрак лишними шуточками.
Не полноценный стимулятор, конечно. Но насчет стимуляторов они договорились, верно? Как и насчет остального. А вечный вопрос «и на хрена вам, капитан, понадобился любовник?» откладывался до появления у капитана свободного времени. Которого закономерным образом не предвиделось в потоке работы.
Утренняя планерка прошла в обычном бодром стиле: коллеги и соратники с усталыми, но азартными физиономиями докладывали об успехах и о том, что не пока получилось, стоически переносили начальственный втык, сдержанно переругивались и, явственно показывая зубы, перетягивали каждый на свой департамент долю новообретенного бюджета.
Устоявшаяся рутина продолжалась день, другой. Бомба — в переносном смысле, разумеется — рванула только на третий. Да и бомбой это можно было считать не слишком опасной — не ядерная, скорее вонючка со слезоточивым газом, до чертиков раздражающая именно потому, что утаить ее от лишних глаз невозможно было никак.
Суть дела, о котором доложил майор О'Келли, начальник Управления по делам Комарры, была в том, что некий коммандер Мийоч, офицер медслужбы линейного крейсера, не явился в положенное время из увольнительной на борт своего корабля, пришвартованного у Станции Комарра-Три. Ординарное событие, мелочь, не достойная внимания не только самого шефа СБ, но и армейской дисциплинарной комиссии, если бы не несколько сопутствующих делу деталей.
Офицер-хирург Мийоч являлся не просто флотским коммандером, но еще и скрытым агентом капитана Негри, которых тот размещал по всей Имперской Службе, исходя из одному ему понятного принципа. Кстати, почему Негри часто прибегал к вербовке медиков, главных армейских вольнодумцев, по общему мнению, Иллиан не мог понять до сих пор. Относительная независимость от командования и политофицеров? Или просто многократно повторенный однажды удачный опыт? В любом случае, сейчас этот вопрос имел лишь абстрактное значение.
Итак, покидая корабль с концами, верный (тайный) СБшник Мийоч оставил на своем комме открытое письмо, копия которого, как он сделал приписку, ушла еще и в несколько местных СМИ. И то, что все комаррские медиа с самого момента завоевания находились под полным контролем цензуры, ситуацию не слишком исправляло. Поскольку в означенном письме содержалась, как обтекаемо заметил О'Келли, пересылая шефу текст на комм, «грубая критика политических действий регента». Открытое письмо Мийоча, адресованное почему-то лично главе генштаба, адмиралу Канзиану, представляло собой нечто вроде неаккуратно сляпанного политического манифеста. Упреки командующему, открыто поддержавшему Форкосигана во время недавнего мятежа («… как вы могли встать под запачканные кровью знамена мясника Комарры!»), перемежались с преувеличенными панегириками покойному Фордариану. Как результат последних событий, беглый коммандер предрекал в недалеком будущем неизбежный развал флота и армии, упадок воинского духа и утрату ценностей империи. Все это словоизвержение, на взгляд Иллиана, было не более чем демагогией и напыщенным пафосом, внимания руководства СБ не заслуживающим. Хотя Мийоч вполне недвусмысленно намекал, что среди облеченных доверием нового шефа СБшников у него есть друзья и единомышленники — и это тоже тянуло за собой волну внутренних проверок, пусть и велика была вероятность, что беглец просто путает следы.
— У тебя уже были на службе… неуставные отношения?
— Затейник! Работа у меня была. К какой скандальной персоне я был приставлен, ты сам знаешь, я же говорил. А потом одного лейтенанта курировал, молоденького такого, он секретарем служил у Самого. Ну, что смотришь, чудо? Тебя, конечно. Я тебе разве не рассказывал? Ничего, утром расскажу, вот проснемся, потрахаемся, и такого порасскажу! И инструкцию по пунктам процитирую, что надо делать, чтобы не спалиться даже при пожаре. Знаешь, Саймон, а ты занятный: стоит при тебе о работе заговорить, сразу успокаиваешься…
Иллиан не просто успокаивался, он уже засыпал, стремительно и сладко.
Если бы дело происходило не в нормальной жизни, а в любовном романе, восторженный романист непременно написал бы, что после ночи любви — гм! — бравый шеф СБ летал как на крыльях, подстегнутый приливом энергии. Или, наоборот, был с утра рассеян и мечтательно смущен. На самом деле не случилось ни того, ни другого. Он лишь покосился на Стефаниса утром, как сытый кот смотрит на мешок корма — «это все мое, и никуда не денется, на каждый день хватит по уши». Теперешняя определенность была штукой позитивной, позволила выбросить из головы все личное и незавершенное и заняться делами. А недосып компенсировал кофе, который молча и быстро поставил перед ним сержант, мудро не приправляя завтрак лишними шуточками.
Не полноценный стимулятор, конечно. Но насчет стимуляторов они договорились, верно? Как и насчет остального. А вечный вопрос «и на хрена вам, капитан, понадобился любовник?» откладывался до появления у капитана свободного времени. Которого закономерным образом не предвиделось в потоке работы.
Утренняя планерка прошла в обычном бодром стиле: коллеги и соратники с усталыми, но азартными физиономиями докладывали об успехах и о том, что не пока получилось, стоически переносили начальственный втык, сдержанно переругивались и, явственно показывая зубы, перетягивали каждый на свой департамент долю новообретенного бюджета.
Устоявшаяся рутина продолжалась день, другой. Бомба — в переносном смысле, разумеется — рванула только на третий. Да и бомбой это можно было считать не слишком опасной — не ядерная, скорее вонючка со слезоточивым газом, до чертиков раздражающая именно потому, что утаить ее от лишних глаз невозможно было никак.
Суть дела, о котором доложил майор О'Келли, начальник Управления по делам Комарры, была в том, что некий коммандер Мийоч, офицер медслужбы линейного крейсера, не явился в положенное время из увольнительной на борт своего корабля, пришвартованного у Станции Комарра-Три. Ординарное событие, мелочь, не достойная внимания не только самого шефа СБ, но и армейской дисциплинарной комиссии, если бы не несколько сопутствующих делу деталей.
Офицер-хирург Мийоч являлся не просто флотским коммандером, но еще и скрытым агентом капитана Негри, которых тот размещал по всей Имперской Службе, исходя из одному ему понятного принципа. Кстати, почему Негри часто прибегал к вербовке медиков, главных армейских вольнодумцев, по общему мнению, Иллиан не мог понять до сих пор. Относительная независимость от командования и политофицеров? Или просто многократно повторенный однажды удачный опыт? В любом случае, сейчас этот вопрос имел лишь абстрактное значение.
Итак, покидая корабль с концами, верный (тайный) СБшник Мийоч оставил на своем комме открытое письмо, копия которого, как он сделал приписку, ушла еще и в несколько местных СМИ. И то, что все комаррские медиа с самого момента завоевания находились под полным контролем цензуры, ситуацию не слишком исправляло. Поскольку в означенном письме содержалась, как обтекаемо заметил О'Келли, пересылая шефу текст на комм, «грубая критика политических действий регента». Открытое письмо Мийоча, адресованное почему-то лично главе генштаба, адмиралу Канзиану, представляло собой нечто вроде неаккуратно сляпанного политического манифеста. Упреки командующему, открыто поддержавшему Форкосигана во время недавнего мятежа («… как вы могли встать под запачканные кровью знамена мясника Комарры!»), перемежались с преувеличенными панегириками покойному Фордариану. Как результат последних событий, беглый коммандер предрекал в недалеком будущем неизбежный развал флота и армии, упадок воинского духа и утрату ценностей империи. Все это словоизвержение, на взгляд Иллиана, было не более чем демагогией и напыщенным пафосом, внимания руководства СБ не заслуживающим. Хотя Мийоч вполне недвусмысленно намекал, что среди облеченных доверием нового шефа СБшников у него есть друзья и единомышленники — и это тоже тянуло за собой волну внутренних проверок, пусть и велика была вероятность, что беглец просто путает следы.
Страница 30 из 64
