Давно это было. И я была в той дружной компании после школы. Рисунок к рассказу от ИИ…
Добавить в моё избранное
6 мин, 48 сек 36
Сама не пила, потому что колонка была на главной улице, где опасности могут быть для маленького человечка.
Но, когда мы уже с деревенскими и городскими, как я, которые приехали к бабушкам на каникулы, носились и играли, тоже решили попить вкусной воды. Все пили, ну, и я в данное время, подверглась стадности, от души пила холоднющую, почти ледяную, водицу. Довольная, веря, что солнышко не даст мне заболеть, а ведь уже тогда сознание работало. «Нельзя воду из крана, колодца холодную пить, у тебя горло заболит!» Наверное, были и более послушные дети, которые не поддавались провокации, и боролись между«хочу» и«нельзя». Насколько я была послушной и правильной, но в игре об этом забываешь.
И так вот я не выходила из двора. Ладно, я всегда умела находить игры во дворе, в саду и огороде. В деревне не бывает скучно! Никогда! Ко мне приходили навещать друзья. Но обидно было, что я все школьные годы любила одного — Альберта, который жил в городе, а мы все — приезжие — кто из нашего региона, а наши друзья — братья и сестра — из БАМа. Весь школьный период — переписка, ожидание лета, и мы просто жили в деревне. Друг друга встречали, друг друга потом провожали.
Конечно, когда были подростками, то влюблялись. А с ячменем ходить — пугать — самой не хочется.
Тут выручила бабушка. Она — медик, но и народный целитель. Конечно, давала от простуды травяные чаи. А в гостях, как будто так нужно было, приехала ее сестренка из далекой деревни. Она тоже лекарь. Она взяла белую нитку, трижды обмотала безымянный палец той руки, противоположной глазу с ячменем, поплевала и сказала, чтобы я не снимала три дня.
На следующее же утро ячменя как ни бывало! Но сняла только на третий день. «Там останется корень, если снимешь, то он заново будет расти». Это напугало, корня еще не хватало хранить под глазом.
В третьем классе, это я хорошо запомнила, потому что было неприятно на долгие годы. Теперь шрам уже давно не виден, но тогда…
Мама отвела меня к Вахитову — начинающий хирург, к которому уже тогда записывались и считался перспективным. Может, это и так, но вот он сказал маме, что с ячменями дела не имел. Он просто взял обычные лезвия, резко провел по гнойничку и выдавил. Всё выглядело профессионально, кабинет, белый халат и его уверенность. Но что-то мне в душе было уже в коридоре нехорошо. Недоверие и хотелось убежать. Послушный удобный ребенок разве мог возразить матери? В детстве все взрослые «хотят нам добра»…
Налепил крест накрест марлевые прямоугольнички на вату, которую приложил на выдавленное место. На перевязку он снял, было неприятно и больно. И всё.
Шрам был глубокий и всегда выделялся красной полоской не один год, постепенно перейдя на розовый. Но даже тогда, когда цвет выровнялся, он стал просто белее — мертвее. Много лет шрам уменьшался в размере. Сначала до одного сантиметра, потом наполовину. Эта половинка до сих пор видна, если присмотреться. А девушек шрамы не украшают. Когда я плакала, мама принимала это за каприз. Она, как и некоторые мамаши, принимают просьбы за избалованность. Не хочешь ты, к примеру, надевать платье, которое она скажет, их у меня было только два — на праздники да на улицу летом — избалованная дочка. Не хочешь идти с ней в магазин или в гости к подругам, а это было вечно, почти до самой свадьбы — я противная подруга. Не хочешь прямо сейчас мыть полы, а «потом» — это уже дурная девочка. Ну, не получается у меня сразу выучить длиннющий стих — тупая, дура, лучше б ты умерла, все дети как дети, а ты одна ненормальная…
Да, сестра у меня много пережила с родной матерью, которая мечтала о сыне.
СССР — 25.03.26
Но, когда мы уже с деревенскими и городскими, как я, которые приехали к бабушкам на каникулы, носились и играли, тоже решили попить вкусной воды. Все пили, ну, и я в данное время, подверглась стадности, от души пила холоднющую, почти ледяную, водицу. Довольная, веря, что солнышко не даст мне заболеть, а ведь уже тогда сознание работало. «Нельзя воду из крана, колодца холодную пить, у тебя горло заболит!» Наверное, были и более послушные дети, которые не поддавались провокации, и боролись между«хочу» и«нельзя». Насколько я была послушной и правильной, но в игре об этом забываешь.
И так вот я не выходила из двора. Ладно, я всегда умела находить игры во дворе, в саду и огороде. В деревне не бывает скучно! Никогда! Ко мне приходили навещать друзья. Но обидно было, что я все школьные годы любила одного — Альберта, который жил в городе, а мы все — приезжие — кто из нашего региона, а наши друзья — братья и сестра — из БАМа. Весь школьный период — переписка, ожидание лета, и мы просто жили в деревне. Друг друга встречали, друг друга потом провожали.
Конечно, когда были подростками, то влюблялись. А с ячменем ходить — пугать — самой не хочется.
Тут выручила бабушка. Она — медик, но и народный целитель. Конечно, давала от простуды травяные чаи. А в гостях, как будто так нужно было, приехала ее сестренка из далекой деревни. Она тоже лекарь. Она взяла белую нитку, трижды обмотала безымянный палец той руки, противоположной глазу с ячменем, поплевала и сказала, чтобы я не снимала три дня.
На следующее же утро ячменя как ни бывало! Но сняла только на третий день. «Там останется корень, если снимешь, то он заново будет расти». Это напугало, корня еще не хватало хранить под глазом.
В третьем классе, это я хорошо запомнила, потому что было неприятно на долгие годы. Теперь шрам уже давно не виден, но тогда…
Мама отвела меня к Вахитову — начинающий хирург, к которому уже тогда записывались и считался перспективным. Может, это и так, но вот он сказал маме, что с ячменями дела не имел. Он просто взял обычные лезвия, резко провел по гнойничку и выдавил. Всё выглядело профессионально, кабинет, белый халат и его уверенность. Но что-то мне в душе было уже в коридоре нехорошо. Недоверие и хотелось убежать. Послушный удобный ребенок разве мог возразить матери? В детстве все взрослые «хотят нам добра»…
Налепил крест накрест марлевые прямоугольнички на вату, которую приложил на выдавленное место. На перевязку он снял, было неприятно и больно. И всё.
Шрам был глубокий и всегда выделялся красной полоской не один год, постепенно перейдя на розовый. Но даже тогда, когда цвет выровнялся, он стал просто белее — мертвее. Много лет шрам уменьшался в размере. Сначала до одного сантиметра, потом наполовину. Эта половинка до сих пор видна, если присмотреться. А девушек шрамы не украшают. Когда я плакала, мама принимала это за каприз. Она, как и некоторые мамаши, принимают просьбы за избалованность. Не хочешь ты, к примеру, надевать платье, которое она скажет, их у меня было только два — на праздники да на улицу летом — избалованная дочка. Не хочешь идти с ней в магазин или в гости к подругам, а это было вечно, почти до самой свадьбы — я противная подруга. Не хочешь прямо сейчас мыть полы, а «потом» — это уже дурная девочка. Ну, не получается у меня сразу выучить длиннющий стих — тупая, дура, лучше б ты умерла, все дети как дети, а ты одна ненормальная…
Да, сестра у меня много пережила с родной матерью, которая мечтала о сыне.
СССР — 25.03.26
Страница 2 из 2
