Герой, выдирая из себя с кровью страх, пытается победить неведомое и в то же время знакомое с детства инфернальное зло. Но чтобы победить, надо изменить себя. А это почти невозможно: прошлое цепко держит за горло – виной, ужасом.
33 мин, 3 сек 692
Саднил порез на большом пальце левой руки, в голове было пусто и холодно; крутило живот — не от страха, от голода. На ужин он почти ничего не ел, кусок не лез в горло. Сейчас, уняв волнение и собравшись с силами, вполне можно перекусить. Да и кружка чая не помешает.
Выбросив лезвие в мусорку, Вадим обработал рану перекисью водорода и заклеил пластырем. Кровь на дне баночки для анализов напоминала обычную краску, не хватало только альбома и кисточки. Дали Мурочке тетрадь, стала Мура рисовать, да, Лев Борисович? Вадим неожиданно развеселился, сдавать анализы он не собирался — баночка подвернулась во время поисков подходящей тары. Небольшая, удобная. Самое то.
На улице моросило, дождевая пыль сеялась с низкого октябрьского неба; термометр за окном показывал то ли шесть, то ли семь градусов. Тоска — ни звёзд, ни луны. Вадим прислонился лбом к прохладному стеклу, он видел не своё отражение, а тётки с плоским, одутловатым лицом; губы ее застыли в скептической ухмылке. Сыно-о-ок, читалось в узко посаженных глазах. Куда ты лезешь, сынок? Отвали, грубо бросил Вадим. Тебя не спросили.
Жуя бутерброд с ветчиной, поставил чайник. Подыхать на голодный желудок? Да ну на хрен! Впрочем, зачем подыхать, когда у него скорострельный Стечкин с магазином на двадцать патронов? Пусть сама сдохнет, тварь. Тетрадный листок и перьевую ручку он подготовил заранее.
Одна-две таблетки феназепама при сильном нервном возбуждении, и на вас нисходит покой. Теоретически. На практике — по обстоятельствам. Сколько таблеток вы приняли, доктор? Какую дозу? Не верилось, что опытный врач, понимая последствия, сознательно превысил дозировку.
Устроившись за письменным столом, Вадим обмакнул перо в баночку и занёс над листком, глядя, как с кончика скатывается алая капля. Вторая, третья… Капли падали, расплываясь жуткими кляксами. Он поёжился, подвинул ближе тетрадный лист и аккуратно, стараясь не смазать буквы, вывел мелким угловатым почерком ровно пятнадцать слов.
Лампочки в люстре перегорели, все три, едва он закончил писать — вспышка, хлопок, рябь в глазах. Вадим пощёлкал выключателем — в комнате, коридоре, туалете. Бесполезно, свет погас везде: выбило пробки. Очень кстати, отметил Вадим. Очень. На кухне съёмной квартиры в ящике стола — он помнил точно, но забыл в каком именно — хранились свечи и спички, на непредвиденный случай. Старик-хозяин, как и многие пожилые люди, был весьма запасливым. Вадим долго рылся в ящиках среди кучи хлама и наконец выудил две завёрнутые в пакет парафиновые свечки и коробок; чиркнул спичкой, радуясь, что не придётся сидеть в темноте. Затем приволок в коридор табурет, чертыхаясь, залез на него и открыл распределительный щиток. Подёргав рычажки автоматов, убедился — дело не в них. Огонёк свечи, тусклый, дрожащий, скорее не разгонял темноту, а лишь обозначал своё присутствие. По углам метались тени, заставляя лихорадочно озираться, прислушиваясь к скрипам и шорохам, видеть то, чего нет. Вадим поискал фонарик — в шкафах, тумбочке, комоде, — не нашёл, зато обнаружил старый переносной ночник. Ночник, как ни странно, работал, и Вадим, обрадовался, что не надо снова шарить по полкам, разыскивая подходящие батарейки. Ладно, сойдёт, решил он. Выходить на лестничную клетку, разбираться, что там с электрощитом, не хотелось — до тошноты и рези в животе.
Завтра, на свежую голову или… никогда.
Вадим усмехнулся: лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Он триста раз пожалел о своём поступке и триста раз убедил себя — так надо.
Осточертело жить с кошмарами.
Погоняло у Вадика было премерзкое — Сынок. Когда тебе вешают стрёмную кликуху, есть два пути — лезть в драку каждый раз, ходить, отсвечивая фингалами, и в конце концов отстоять собственное имя или огрести люлей и смириться. Он ненавидел себя за то, что прогнулся и не сумел воспротивиться — да, он не умел драться, и что? Дело-то не в умении. Ненавидел пацанов во дворе, одноклассников из пятого «А», весь мир, включая бабушек у подъезда. Как, скажите, не сгореть со стыда, если, не желая ничего дурного, а вовсе даже наоборот, участливая старушка произносит ублюдочное, отвратительное слово? Вызывая дружный гогот дворовый компании. Ладно хоть родители стали звать по имени, впрочем не сразу — пришлось закатить скандал, и то списали на особенности переходного возраста. И ведь ничем, ничем он «сынка» этого не заслужил. Ни манерой держаться, ни поведением. Так сложилось, звёзды моргнули невпопад — ну, как обычно с прозвищами. Стоило матери пару раз крикнуть с балкона:«Сынок, ужинать!» — и всё. Прилипло, не отодрать.
Во взрослой жизни появилась масса других проблем, и обидная кличка отошла на второй план, а потом и вовсе затерялась. Сейчас Вадим, пожалуй, обменялся бы с Вадиком местами: есть прозвища и похуже — Яйцо, например, или Боров. Нынешние трудности не то что обескураживали — вгоняли в ступор.
Мимоходом кивнув охраннику, Вадим поднялся на второй этаж, взглянул на часы. Четырнадцать ноль-ноль, минута в минуту. Просьба не опаздывать, приём строго по вторникам и четвергам.
Выбросив лезвие в мусорку, Вадим обработал рану перекисью водорода и заклеил пластырем. Кровь на дне баночки для анализов напоминала обычную краску, не хватало только альбома и кисточки. Дали Мурочке тетрадь, стала Мура рисовать, да, Лев Борисович? Вадим неожиданно развеселился, сдавать анализы он не собирался — баночка подвернулась во время поисков подходящей тары. Небольшая, удобная. Самое то.
На улице моросило, дождевая пыль сеялась с низкого октябрьского неба; термометр за окном показывал то ли шесть, то ли семь градусов. Тоска — ни звёзд, ни луны. Вадим прислонился лбом к прохладному стеклу, он видел не своё отражение, а тётки с плоским, одутловатым лицом; губы ее застыли в скептической ухмылке. Сыно-о-ок, читалось в узко посаженных глазах. Куда ты лезешь, сынок? Отвали, грубо бросил Вадим. Тебя не спросили.
Жуя бутерброд с ветчиной, поставил чайник. Подыхать на голодный желудок? Да ну на хрен! Впрочем, зачем подыхать, когда у него скорострельный Стечкин с магазином на двадцать патронов? Пусть сама сдохнет, тварь. Тетрадный листок и перьевую ручку он подготовил заранее.
Одна-две таблетки феназепама при сильном нервном возбуждении, и на вас нисходит покой. Теоретически. На практике — по обстоятельствам. Сколько таблеток вы приняли, доктор? Какую дозу? Не верилось, что опытный врач, понимая последствия, сознательно превысил дозировку.
Устроившись за письменным столом, Вадим обмакнул перо в баночку и занёс над листком, глядя, как с кончика скатывается алая капля. Вторая, третья… Капли падали, расплываясь жуткими кляксами. Он поёжился, подвинул ближе тетрадный лист и аккуратно, стараясь не смазать буквы, вывел мелким угловатым почерком ровно пятнадцать слов.
Лампочки в люстре перегорели, все три, едва он закончил писать — вспышка, хлопок, рябь в глазах. Вадим пощёлкал выключателем — в комнате, коридоре, туалете. Бесполезно, свет погас везде: выбило пробки. Очень кстати, отметил Вадим. Очень. На кухне съёмной квартиры в ящике стола — он помнил точно, но забыл в каком именно — хранились свечи и спички, на непредвиденный случай. Старик-хозяин, как и многие пожилые люди, был весьма запасливым. Вадим долго рылся в ящиках среди кучи хлама и наконец выудил две завёрнутые в пакет парафиновые свечки и коробок; чиркнул спичкой, радуясь, что не придётся сидеть в темноте. Затем приволок в коридор табурет, чертыхаясь, залез на него и открыл распределительный щиток. Подёргав рычажки автоматов, убедился — дело не в них. Огонёк свечи, тусклый, дрожащий, скорее не разгонял темноту, а лишь обозначал своё присутствие. По углам метались тени, заставляя лихорадочно озираться, прислушиваясь к скрипам и шорохам, видеть то, чего нет. Вадим поискал фонарик — в шкафах, тумбочке, комоде, — не нашёл, зато обнаружил старый переносной ночник. Ночник, как ни странно, работал, и Вадим, обрадовался, что не надо снова шарить по полкам, разыскивая подходящие батарейки. Ладно, сойдёт, решил он. Выходить на лестничную клетку, разбираться, что там с электрощитом, не хотелось — до тошноты и рези в животе.
Завтра, на свежую голову или… никогда.
Вадим усмехнулся: лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Он триста раз пожалел о своём поступке и триста раз убедил себя — так надо.
Осточертело жить с кошмарами.
Погоняло у Вадика было премерзкое — Сынок. Когда тебе вешают стрёмную кликуху, есть два пути — лезть в драку каждый раз, ходить, отсвечивая фингалами, и в конце концов отстоять собственное имя или огрести люлей и смириться. Он ненавидел себя за то, что прогнулся и не сумел воспротивиться — да, он не умел драться, и что? Дело-то не в умении. Ненавидел пацанов во дворе, одноклассников из пятого «А», весь мир, включая бабушек у подъезда. Как, скажите, не сгореть со стыда, если, не желая ничего дурного, а вовсе даже наоборот, участливая старушка произносит ублюдочное, отвратительное слово? Вызывая дружный гогот дворовый компании. Ладно хоть родители стали звать по имени, впрочем не сразу — пришлось закатить скандал, и то списали на особенности переходного возраста. И ведь ничем, ничем он «сынка» этого не заслужил. Ни манерой держаться, ни поведением. Так сложилось, звёзды моргнули невпопад — ну, как обычно с прозвищами. Стоило матери пару раз крикнуть с балкона:«Сынок, ужинать!» — и всё. Прилипло, не отодрать.
Во взрослой жизни появилась масса других проблем, и обидная кличка отошла на второй план, а потом и вовсе затерялась. Сейчас Вадим, пожалуй, обменялся бы с Вадиком местами: есть прозвища и похуже — Яйцо, например, или Боров. Нынешние трудности не то что обескураживали — вгоняли в ступор.
Мимоходом кивнув охраннику, Вадим поднялся на второй этаж, взглянул на часы. Четырнадцать ноль-ноль, минута в минуту. Просьба не опаздывать, приём строго по вторникам и четвергам.
Страница 1 из 10
