Каляка

— Интересуется, где пропадаю.

— Сочувствую, — хмыкнул Вадим.

— Спасибо, что согласились встретиться. Не смею задерживать.

Стажёр коротко кивнул.

— У погибшего нашли дубинку-шокер, — сказал напоследок, — полицейскую модель. Его дочь утверждает: «отец приобрёл дубинку на днях».

Вадим бесцельно шагал по тротуару, не замечая ни луж, ни брызг из-под колёс проносящихся мимо автомобилей. Свернул в маленький, невзрачный парк, зажатый между высотками; грузно опустился на скамейку — мокрую, да и хрен с ней, вытянул ноги. На детской площадке скрипели качели — девочка лет семи в курточке и резиновых сапожках раскачивалась, задевая носками землю; качели замедляли ход, останавливались, девочка опять отталкивалась и опять, опять…

Не совпадение… Вадим достал телефон, чтобы погуглить Чеботарёва, зав. отделением НИИ психиатрии, и… не стал. Без разницы, что не поделили профессор и Лев Борисович, кто кому перешёл дорогу, перехватил выгодный контракт или клиента, что их связывало, точнее — разобщало. Плевать. Или это обыкновенная зависть? Впрочем, нет. Завистники мелочны и слабы духом, такой не будет принимать транквилизаторы, чтобы не имея веских причин и пребывая в здравом рассудке сдохнуть с окровавленным листком, пытаясь… Чёрт! Феназепам снижает чувство страха, а дубинка… Он что, собирался защищаться шокером! Вадим вскочил, напугав мамочку с коляской. Мысли путались, он опёрся на спинку скамейки, потёр лоб, да так и застыл, бормоча невнятное.

— Дядя, вам плохо? — спросили сзади.

— Вы рядом где-то живёте? У вас телефон упал.

Не живу, подумалось отстранённо. Существую.

— Всё… нормально, — улыбнулся через силу.

— Нормально. Ты иди, иди-ка. И я пойду.

Глубоко вздохнул, подобрал телефон и зашагал обратно — к сияющему огнями проспекту. Будь он настолько больным, чтобы решиться на то, что сделал доктор… Лев Борисович, милейший, вы убедились, что в темноте кто-то есть? Вам нездоровилось? Совесть заела до того, что… Неужели вы рассчитывали одолеть тварь? Чем — шокером!

Будь Вадим настолько больным, он бы… Нужен пистолет, скорострельный, с увеличенной обоймой под патрон на девять миллиметров.

Тогда, наверное, есть шанс.

Он надеялся, что жизнь наладится и он вырвется из депрессии, обретёт цель и смысл.

Как бы не так. На смену прежним кошмарам пришли новые.

Снился покойный Лев Борисович. Очки его неприятно поблескивали, ржавые, с кровавым оттенком, блики росли, превращаясь в уродливые кляксы. Известна ли вам полная формулировка заклинания? — спрашивал психотерапевт бесцветным голосом. Вадим отказывался отвечать. Ответ вёл к гибели, тлену, запаху гнилых осенних листьев.

Лев Борисович укоризненно качал седой головой, строго воздевал палец и продолжал: известна, молодой человек, известна. Не лгите мне. Люди смертны, порой внезапно. Не стоит этого бояться. Вам знакома притча о последней черте? Когда отступать некуда и незачем, те упрямцы, что вопреки судьбе…

Лицо доктора расплывалось блёклым пятном, выворачивалось, растягивалось, и на Вадима в упор смотрела рыхлая растрёпанная тётка. Взгляд буравил насквозь, губы кривились в брезгливой усмешке.

Я сам хотел найти ублюдка, оправдывался, холодея, Вадим. Я собирался…

Сыно-о-ок, читалось в узко посаженных глазах, тебе уже ничего не надо делать. Всё сделали за тебя. Ты слабак и размазня, каждый из вас на деле — слабак и размазня, и убийца. Вам, паскудам, конца-краю нет, просто до тебя, ссыкуночек, руки не дошли. Живи, чего уж.

Вадим просыпался, вскакивал с кровати и плёлся на кухню, где долго, жадно, захлёбываясь и проливая воду на грудь, пил прямо из чайника. На улице завывал ветер, из крана капало, хотелось лечь и сдохнуть. Будь он настолько больным, чтобы решиться на то, что сделал доктор…

На чёрном рынке вполне можно купить подходящий ствол, оформить займ под грабительский процент и купить. Будь он настолько больным… Ему повезло, и с кредитом, и с покупкой — за символические восемьсот баксов подвернулся давно снятый с производства, но годный Стечкин.

Чистота оружия Вадима не волновала.

На тетрадном листе в клеточку он вывел ровно пятнадцать слов.

Мелкий, аккуратный почерк, угловатые буквы — как в далёком детстве и юности. Те, да не те.

Чудовищный до нелепости стишок: «Каляка-маляка, злая собака, страшная очень, приходи ночью. Железные когти, железные зубы, глаза-уголья — я жду тебя».

Тускло, не в силах разогнать тени в углах светил ночник. Вадиму мерещилось неясное движение, шорохи; порез на пальце уже не саднил — горел. Дождь закончился. Прячась среди облаков, в небе плыла бледная луна, заглядывала в комнату равнодушным оком. Зыбкий мертвенный свет лился сквозь тюль, приглушал очертания, размывая реальность происходящего. Всё словно тонуло под многометровой толщей воды. Там, в глубине, скрывался кошмар — старый, привычный, опасный. Его надо было выманить и встретить лицом к лицу.

Огонёк свечи подрагивал, дробясь в зеркалах трельяжа, и буквы на листе бумаги, казалось, изменили цвет — с красного на чёрный.

… МАЛЯКА, ЗЛАЯ… ПРИХОДИ НОЧЬЮ… Я ЖДУ ТЕБЯ.