Камасутра для камикадзе

Ситуация вышла из-под контроля, что удвоило мое расстройство. Поддаваться панике я не способен просто генетически, но в известном мне арсенале достойных выходов из затруднительных ситуаций приемлемые меры отсутствовали. Будучи близок к отчаянию, я во внезапном приступе озарения выдохнул:

— Я не терплю грубости в любовных играх! Или ты умеешь только насиловать?

В ответ на этот полусерьезный упрек лицо моего капитана наконец приняло выражение, которое мне показалось приемлемым. Он слегка покраснел и отвел глаза, его злость сменилась раскаянием. Неужели я угадал? Знатоки здешнего фольклора говорили — хоть я и отказывался в это поверить, — что у барраярцев не считается зазорным поднимать руку даже на женщину. Насколько же агрессивными действиями должно предваряться у них соитие с мужчиной?

Быть может, барраярские любовные обычаи и уникальны, но мне не хотелось ради их соблюдения и дальше рисковать красотой собственного лица. Пожалуй, пришло время не опасаться, что спугнешь дикого зверя, а думать, как бы обезопасить себя от его клыков. Если силовой стиль интимного знакомства барраярцу ближе, может, он почувствует себя раскованней? Навалившись, я прижал его спиной к расстеленному спальному мешку (стараясь при том не доставить реальных неудобств и помня, что всего лишь внешне принимаю правила игры), и проговорил, глядя ему прямо в глаза и подбирая самые простые слова:

— Я могу забыть, что ты поднял руку на гостя… да не дергайся, фанатик!… но тебе придется, как человеку воспитанному, искупить свой проступок.

Мы лежали сейчас, замерев, как два бойца в ритуальных позах перед схваткой. Оба прекрасно понимали, что мы балансируем на протянутом над пропастью тонком волоске. Первый же удар превратит пробу сил в драку насмерть, в дикую и короткую битву врагов, смертельно опасных в боевой ярости, и скоротечным финалом окажется либо нож у меня в печени, либо переломанная моими руками шея. Благословение небесам, барраярец здраво просчитал, что я пока не питаю к нему враждебных намерений. Он покраснел и тяжело дышал, но прекратил так отчаянно вырываться — хотя вполне был способен на самый некуртуазный, но действенный удар коленом в пах.

— Что? — полушепотом выдохнул он. Слава Дарвину, капитан не только прислушивается к моим разумным словам, но и желает исправить содеянное и спрашивает, как!

Искушение хоть немного помучить в отместку склонного к рукоприкладству молодого грубияна было непреодолимо. Но я был готов ограничить мучения небольшой назидательной лекцией с некоторыми иллюстрирующими ее примерами, благо опыта в том, как именно продемонстрировать мужчине свое физическое расположение, мне было не занимать.

— Дикие гены! — Я начал с непристойного ругательства, давая барраярцу понять всю степень моего гнева и досады. — Ну как тебе пришло в голову драться? Ты, достойный всяческого сожаления юный варвар! — Тут я глубоко вдохнул, успокаивая кровь, и заговорил уже тише: — Должно быть, тебе не везло с любовниками, раз для удовлетворения ты прибегаешь к таким грубым и сильным стимулам. Нужно, чтобы тебе хоть кто-то показал, как действительно можно доставить удовольствие мужчине, и я — не худший выбор. Поверь мне, даже здешние женщины, и те восполняют невежество в любви одним энтузиазмом. Я легко докажу тебе, что искусней любой из них.

— Что же мне тебя, трахнуть? — растерянно вопросил капитан, утративший последние остатки сопротивления и лежащий подо мною совсем смирно.

Я осуждающе покачал головой. Нет уж, с подобными склонностями надо бороться.

— Трахнуть — значит ударить, так? Нет, мой мальчик, давай попробуем обойтись без любимого тобою насилия. Отчего не попробовать привить тебе более изысканные вкусы?

Барраярец не ответил «нет». Что ж, он обучаем. Прелестно.

— Ты когда-нибудь слышал такое выражение: «по обоюдному согласию»? Сделаем его девизом на сегодняшний вечер. — Как же это правильно говорится у барраярцев? Раз капитан хоть немного сведущ в наших клятвах, было бы стыдно выставить себя в ответ полнейшим невеждой. А, вспомнил! — Повторяй вместе со мною: «Даю тебе в залог свое слово, что этой ночью не стану причинять тебе намеренного вреда и остановлюсь по первому твоему возражению».

Вопреки всем моим опасениям, он пробормотал требуемое. Что же, пожалуй, можно было без опаски отпустить моего дражайшего капитана. Тем более, что лежа на нем и прижимаясь весьма плотно, я убедился: мои заверения находят отклик не только в его разуме.

Я разжал хватку и, скатившись, лег рядом: вся моя поза демонстрировала полную уязвимость и дружелюбие — голова чуть запрокинута, горло открыто. Спокойное бесстрашие и полная беспечность. Я заставил себя предельно расслабиться; по логике барраярец вряд ли тайно желает моей смерти или увечья — сила на его стороне, я у него в плену, и возможностей расправиться со мной у него уже было достаточно. А свободно раскинутые руки оставляли капитану лишь две альтернативы: или ютиться, сжавшись, у стенки палатки, точно бедный гость, или лечь в мои объятия.